Об эволюции форм этнического самосознания

Данная статья в основном посвящена анализу ранних стадий эволюции форм группового самосознания. Вместе с тем, для того, чтобы не путаться в определениях, автору (который считает себя этнологом) необходимо предварительно определить, что он понимает под термином этнос и дать по возможности непротиворечивое определение этого явления. Иначе автор рискует оказаться в положении В.В. Пименова, критикуемого А.Й. Элезом. Последний пишет:

“Свою монографию “Удмурты” В.В.Пименов пытается начать с того, с чего и следовало бы начать работу об этносе, — с определения понятия этноса, ибо “этнолог” не может не знать о том, что непротиворечивого понятия этноса “этнология пока не выработала” (Элез 2001: 201).

Сходным образом, А.Й. Элез критикует и А.П.Садохина, опубликовавшего в 1999 году учебник по этнологии: “Но это определение предполагает знание того, что такое этнические группы. Есть все основания ожидать от автора ответа и на этот вопрос” (Элез 2001: 145). На другой странице своей книги А.Й.Элез совершенно справедливо упрекает В.И.Козлова в отсутствии своевременного определения этноса:

“Мы можем с полным правом констатировать, что, не указав с самого начала, что под народом (этнической общностью) будет пониматься то-то и то-то, В.И.Козлов не должен был говорить об “этносе” аж до 56-й страницы и проводить над отсутствующим понятием какие бы то ни было логические операции” (ibid.: 9).

Итак, попытаемся, в начале статьи дать собственное (и мы считаем — непротиворечивое) определение этнической группы и этноса.

Автор данной статьи предлагает называть этнической группой группу людей, имеющую структуру популяции, в пределах которой от поколения к поколению передается некоторая сумма стереотипов поведения, отличная от стереотипов другой (соседней, например) этнической группы. Этническую группу, члены которой имеют квази-популяционное групповое самосознание (при этом они могут иметь, одновременно, и другие формы группового самосознания) предлагаю называть этносом.

Термин квази-популяционное групповое самосознание может вызвать у коллег возражение: сначала определите что такое популяционное групповое самосознание; если его не существует, то квази-популяционное самосознание (в дальнейшем КПС) — очевидная бессмыслица.

Так может показаться только на первый взгляд. Действительно, популяционного сознания как такового не существует, поскольку никакие животные не обладают групповым самосознанием, аналогичным человеческому. У животных нет языка, сопоставимого с человеческим, нет второй сигнальной системы и, следовательно, нет группового самосознания построеннего на символах этой системы. Поэтому говорить о популяционном сознании у людей — это грубая ошибка. Но у людей есть символьная система, которая объединяет людей, часто образующих популяции в биологическом смысле (ведь человек это одновременно и биологическое и социальное существо). Стержень символьной системы, обеспечивающей культурное самосохранение этнической группы, мы и предлагаем условно называть КПС (или этническим самосознанием).

Я предлагаю ввести дихотомию этнос / этническая группа как рабочее соглашение профессионалов, поскольку термины “этническая группа” и “этнический” широчайшим образом употребляются в специальной литературе (высокого качества) безотносительно к наличию или отсутствию у обсуждаемых групп населения “этнических (т.е. квази-популяционных) самомосознаний”. Повторяю: предлагаю антропологам и этнологам договориться между собой и называть группы с наличием указанного самосознания этносами, а сходные группы, у которых квази-популяционное самосознание отсутствует, или про которых не известно, есть оно или отсутствует — этническими группами. Таким образом, – любой этнос можно назвать и этнической группой, но не любая этническая группа, — этнос. С этой точки зрения у меня, (как и у А.Й.Элеза) не вызывает никакого возражения то, что “…и для Д.Н.Анучина, и для Н.М.Могилянского что племя, что народность, — одно и то же”(Элез 2001: 64). И племя, и народность — этнические группы независимо от того, обладают ли они соответствующим квази-популяционным (этническим) самосознанием.

Полагаю, что у читателя уже накопилась некоторая порция раздражение по поводу того, что я медлю с обяснением того, что же такое квази-популяционное самосознание. И все же мы обратимся к этому вопросу несколько позже.

Начнем с того, что этнос с нашей точки зрения — это квази популяция . Ставить знак равенства между этносом и популяцией неправильно, потому что у животных группы взаимобрачующихся особей формируются по иным, нежели у человека принципам, у них нет развитой системы идентификационных символов, связанных с использованием второй сигнальной системы коммуникации. При этом, следует иметь в виду и то, что этносы довольно часто были и являются популяциями в узко биологическом смысле. Ниже мы дадим лишь наиболее краткий комментарий по поводу того, что такое квази-популяционное самосознание, а развернутое определение дадим через несклько абзацев.

Представим себе группу людей, заключающих между собой браки и пытающихся выжить (если идет война) или обеспечить себе и своим детям наиболее болагоприятные условия существования. При этом данная группа каким-то образом взаимодействует (например — воюет не на жизнь, а на смерть) с другой квази-популяционной группой, отличающейся от первой, например, по языку или религии. Представители обеих воображаемых групп могли бы спрашивать себя: к какой группе я хочу принадлежать? в какой культуре, вере я хочу воспитать своих детей? Какому языку я хочу учить своих детей? (В реальности люди в истории задавали вопросы типа: “Какого ты рода-племени?”). Если наши воображаемые люди могли вразумительно ответить себе на такие вопросы, будем считать, что они обладали этническим самосознанием.

А.Й.Элез писал: “Если наука определяется как являющаяся “в то же время” наукой о чем-то еще, если этнос надо рассматривать как “коллектив” (хотя специфической социальной функции таких “коллективов” никто отродяь не обнаруживал…”(Элез 2001: 45).

Вынужден не согласиться с этим утверждением. Специфической функцией таких коллективов как этнические группы, народы, этносы, была, например, в истории функция обеспечения выживания данной группы в военном конфликте, что хорошо известно всем квалифицированным этнологам. В мирное время социальной функцией этноса является сохранение особых (своих) вариантов культуры и традиционного языка.

Этносы часто, как уже говорилось, были популяциями и в узко-биологическом смысле; некоторые этносы и теперь являются ими, например, японцы, тайцы (сиамцы), бирманцы, шведы, норвежцы и т.д. Но бывали случаи, когда в этнос в значительной пропорции “рекрутировали” чужаков, женщин и детей, особенно когда доминирующая этническая группа осуществляла воинственную миграцию. Примером такого рода могут служить матабеле, которые сохранились как этнос благодаря тому, что захваченные пленники (дети) воспитывались в культуре матабеле. Захваченные же женщины учили язык матабеле и подчинялись их обычаям. В том числе и поэтому, этнос это — квази-популяция.

Теперь переходим к другой группе пояснений. Когда я при определении того, что такое этнос, пишу “группа людей, имеющая структуру популяции”, я имею в виду следующее. Этнос, в отличие от социальной группы или касты, потенциально способен самостоятельно экономически (и, следовательно, физически) воспроизводиться, не теряя своего родового качества, а некоторый слой общества, вне взаимодействия с остальными слоями теряет свое родовое (категорийное) качество. В свое время в частных беседах А.В.Коротаев предлагал мне объяснить ему, почему цыгане России (с моей точки зрения) были и остаются этносом, а русские дворяне этносом не являлись, несмотрря на значительную сумму культурных различий, резко отделявших их от русских крестьян Российской империи. Собственно говоря, этот спор и заставил меня серьезно задуматься над проблемами этничности.

Итак, если цыган поместить на необитаемый остров то они, размножаясь и образуя популяцию, будут сохранять основную сумму культурных параметров, присущих цыганам (культурное качество цыган), даже если их стереотипы поведения будут плавно меняться (например, придется учиться ловить рыбу).

Дворяне же на необитаемом острове вне связи со своими крестьянами, утратят качество дворян как социальной группы и превратятся лишь в потомков дворян. Цыгане, конечно, со временем тоже станут потомками первоначальных переселенцев-цыган, но сохранят свои основные культурные параметры, поскольку оные не столь сильно зависят от экономического паразитирования данной социальной группы на результатах труда другого социального слоя Российской империи (в отличие от вхаимоотношений дворян и крестьян). Цыгане, вероятно, в нашем ментальном эксперименте, будут продолжать оставаться и сознавать себя цыганами, а дворяне дворянами уже не будут. Это будут русские люди, утратившие качество принадлежности к определенному социальному слою ввиду необходимости жить своим трудом, а не паразитировать на труде другой социальной группы русского этноса. Это рассуждение, кстати, возможно, проливает свет на причину того, почему внуки Ельцина и им подобные “мажоры” обучавшиеся в английских (и других западноевропейских) колледжах и университетах, возвращаются в Россию. В Англии они — участники социальной конкуренции на равных с англичанами “и прочими шведами”, окончившими соответствующие колледжи и университеты, а в России — члены привелигированной социальной группы, потенциальные социальные паразиты.

Далее, этнос – это не любая группа людей, он состоит из семей и способен физически воспроизводиться как группа. Коллегия адвокатов — это не этнос. Я не называю этнос популяцией, чтобы не смешивать социальных и биологических категорий, а также потому, что этнос способен в значительной степени адаптировать в свою популяционную структуру “чужаков”. И все же, если группе людей, имеющих особый стереотип поведения, совершенно безразлично, заключают ли их дети браки в пределах группы или за ее пределами, такая группа имеет все шансы утратить свой особый стереотип поведения, т.е. основное этническое качество.

Теперь разберемся со стереотипами поведения. Предлагаю трактовать термин поведениев данном констекте максимально широко: как совокупность актуального вербального и ментального поведения.

Актуальное поведение это такой вид активности субъекта, при котором происходит существенное изменение координат его тела, или частей тела субъекта. Оно доступно визуальному наблюдению.

Вербальное поведение — это речь.

Ментальное поведение это — мышление, которое у человеческого вида в значительной степени опирается на вербальное поведение. В физиологическом смысле ментальному поведению соответствует определенная активность нейронов головного мозга.

Вместо понятия “стереотип поведения” или “совокупность стереотипов поведения” в определении этноса может использоваться термин “система коллективных представлений”.

Коллективные представления я здесь трактую очень близко к тому, как их понимал автор этого теримина, Люсьен Леви Брюль. Коллективные представления это, собственно говоря, — идеи (нас интересуют те из них, которые имеют существенное отношение к организации процессов актуального и вербального поведения) разделяемые группами людей. Организующие поведение людей идеи (=коллективные представления=стереотипы ментального поведения) образуют системы, ядром которых являются системы ценностей. Частью коллективных представлений (и базой вербального и ментального поведения) является у этнической общности язык. Чаще всего — это особый язык или диалект являющийся медиатором, с помощью которого, в частности, воспроизводится и транслируется система ценностей этноса. Исключения из этого правила не должны смущать этнологов. Рассмотрим их, кратко. Ирландцы-католики имеют отдельное от ирландцев-протестантов самсосознание, поскольку последние — потомки угнетателей, переселенцев из метрополии. Вполне ечтественно ожидеть, что в таких условиях в системе ценностей этноса ненависть у коренного, но насильственно ассимилированного в языковом отношении населения — ирландцев-католиков к союзникам, пособникам угнетателей — британских колонизаторов — ирландцам-протестантам, пересиливает действие всех остальных объективных компонент, обычно обуславливающих формирование группового самосознания в пределах функционирования общего языка (диалекта). Примерно так же обстоит дела и с взаимоотношениями сербов и боснийских мусульман. Первые ненавидели вторых как ренегатов-вероотступников и пособников угнетателей-турок. Таким образом, мы видим, что при определенных обстоятельствах, любой из потенциально этнообразующих параметров, — в указанных выше случаях — вера (и общность происхождения — у ирландцев) может выступать на первый план вместо обычного языкового фактора. Что касается общности территории, то, внимательно подумав, любой оппонент-конструктивист может заметить, что такая общность у любого же этноса существует или существовала хотя бы в прошлом. Без былой общности территории невозможно формирование в доиндустриальных условиях общности языка (диалекта). То, что этническая общность самосознания сохраняется и в эммиграции и в диаспоре иллюстрирует не более чем простой факт, что элементы культуры способны сохраняться и функционировать и после исчезновения сформировавших их объективных условий.

Возможно самые сложные случаи в теории этничности — это случаи резкой (и даже плавной) смены систем ценностей в квази-популяционных группах, сохраняющих большую часть преемственных параметров этнических групп. Нпример, являются ли древние греки, византийские ромеи и современные греки одним этносом? Тот же самый вопрос можно поставить в отношении римлян и итальянцев, киевских русских и московитов, англо-саксов и англичан и т.п. Интуитивно я понимаю, что ответ на этот вопрос должен быть отрицательным, но знаю, что есть коллеги, которые со мной не согласятся. Оставляю обсуждение этого вопроса для будущих публикаций. Для меня самый интригующий случай из этой серии, это — в какой степени сохранилась преемственность в этнической традиции между русскими Российской империи и Советского Союза, и в какой степени жизнеспособна система советских идеологических ценностей в качестве квази-популяционной символьной системы? Эти вопросы очень сложны и открыты для обсуждения. Я благодарен студентке 5 курса кафедры социальной антропологии РГГУ Татьяне Гутовой, чья критика моего определения этноса вновь стимулировала осознание мной принципиальной важности этой проблематики.

Известно, что первое определение этноса в русскоязычной литературе принадлежит С.М.Широкогорову. В своей книге “Критика этнологии” А.Й.Элез писал: “Мы не рассматриваем и работу С.М.Широкогорова, ибо по существу то самое понятие этноса, которое сформулировано в ней, получило впоследствии более развернутое определение, в котором, с несущественными вариациами, увязла вся советская этнология и на котором мы и предпочли сосредоточить свое внимание, не видя смысла в рассмотрении части определения, когда так или иначе придется рассматривать его целиком. Что касается исторического первенства Широкогорова, то для советской этнологии послесталинского периода оно бесспорно имело немалые теоретические последствия (правда, этнология об этом влиянии предпочитала умалчивать); но для нашего теоретического рассмотрения этнологии это первенство имеет именно историческое значение” (Элез 2001: 6-7).

Как представитель современной российской этнологии я считаю корректным с научной и этической точки зрения привести определение С.М.Широкогорова. Вот оно: “Этнос — есть группа людей, говорящих на одном языке, признающих свое единое происхождение, обладающих комплексом обычаев, укладом жизни, хранимых и освященных традицией и отличаемых ею от таковых других групп. Это и есть этническая единица — объект науки этнографии.

Свою дефиницию этноса я сформулировал (см. выше) еще до знакомства с определением С.М.Широкогорова, но они оказались схожими, видимо потому, что этнос — это объективная реальность существующая в природе, в том числе и вне зависимости от сознания этнологов.

На этом месте я считаю уместным закончить теоретическую часть статьи и перейти к описанию примеров, позволяющих показать “работает” оно или нет. Попутно мы предемонстрируем, также, на примерах, различные формы квази-популяционного самосознания, расположив их по эволюционному принципу.

Начать можно с шимпанзе. Эти существа очень близки к виду Хомо сапиенс генетически и энзимно. В качестве рабочей гипотезы, интеллектуального приема, можно представить в воображении группы шимпанзе в открытой саванне как сообщества, ведущие образ жизни, сходный с таковым для самых ранних гоминид. Из современных приматов такой образ жизни ведут, например, павианы (Papio ursinus). Для того чтобы догадаться, каким было социальное поведение наших наиболее ранних предков-гоминид необходимо, говоря максимально упрощенно, совместить в воображении элементы поведения шимпанзе и павианов в естественной среде типа восточноафриканской саванны. Мы полагаем, что осведомленность об особенностях групповой идентификации среди шимпанзе важна для построения адекватной теории этнического поведения (людей).

Бесценные для науки данные по этому вопросу были собраны в 60-х — 70-х гг. прошлого столетия группой этологов под руководством Джейн Гудолл в ходе многолетних наблюдений над шимпанзе заповедника Гомбе Стрим, расположенного на берегу озера Танганьика в Танзании.

Эти шимпанзе жили в составе полузакрытых мультисамцовых сообществ, численностью в 15-20 особей. Переходы самцов из группы в группу не допускались, но в чужие группы принимались нерожавшие самки. Самки с детенышами, пытавшиеся перейти в другую группу жестоко избивались (и иногда принимались в нее), а их малолетние детеныши — убивались самцами “принимающей” группы. Группы взрослых самцов патрулировали границы своих территорий (в частности — вдоль берегов ручьев). При встрече с чужими патрулями осуществлялись взаимные акты демонстративного угрожающего поведения, но случаев реальной агрессии этологи не наблюдали; очевидно, вследствии примерного равенства “силы” патрулей, каждый из которых находился на своей территории.

За 20 лет наблюдений этологи из группы Д.Гудолл (и в первую очередь — сама Джейн) стали свидетелями уничтожения одной территориальной группы самцами другой территориальной группы шимпанзе. Самцы группы Касакела уничтожилит “ренегатов”, отделившихся самцов из группы, условно названной этологами “Кахама” (названия территориальным группам давались этологами по имени ручьев, стекавших с холмов в озеро Танганьика). Начало отколовшейся группе положила пара сиблингов ранга альфа, один из которых, впоследствии, довольно скоро умер. Поскольку число самцов в новой группе с самого начала было меньшим, смерть одного из “сиблингов-основателей” резко изменила баланс сил между двумя сообществами. Осознав это (в ходе патрулирования) самцы Касакелы стали организовывать регулярные набеги на “вражескую территорию”, в ходе которых пойманные поодиночке самцы забивались до смерти. Последние, кстати, не пытались организовать сопротивления. Самцы Касакелы не убивали “врагов” сразу. Шимпанзе вообще-то обладает навыками “быстрого” убийства, но только более мелких животных, — верветовых мартышек, например. Поймав мартышку в ходе коллективной охоты, самец шимпанзе своими мощными и длинными клыками разом прокусывает ей череп в затылочной части. Но подобным себе взрослым шимпанзе самцы Касакелы просто наносили такие тяжелые повреждения (удары, укусы и переломы конечностей) после которых те не могли выжить. Если агрессоры в ходе повторных рейдов выясняли, что какой-либо из самцов Кахамы выжил после предыдущих нападений, ему “добавляли еще”. В конце концов, в течение двух лет все самцы и одна самка Кахамы были убиты, а нерожавшие самки перешли в группу “победителей”. Группа Кахама была уничтожена.

Стуктурно такое поведение аналогично поведению максимально враждебных этнических групп людей (с той разницей, что человеческие “воины” иногда уничтожают и женщин). Реально его удается наблюдать, например, при столкновении (“войне”) двух враждующих банд профессиональных уголовников.

Такова наша наследственность. Шимпанзе, как и человек, не принадлежит к отряду хищных и поэтому не обладает запасом врожденных поведенческих ограничителей агрессии (см Лоренц 1966). Поведение обоих видов, в части, относящейся к агрессии, лабильно и зависит главным образом от изменяющихся факторов естественной и, — несколько более стабильной, — социальной среды.

Автор этих строк уже написал книгу, в которой анализируются экологичские факторы, препятствующие развитию агрессивного поведения у людей на охотничье-собирательской стадии их развития. В таких неагрессивных этнических группах (бушменов, западных шошонов-тосави, части аборигенов Центральной Австралии) нет этносов (термины я употребляю согласно своим же дефинициям, см. выше), поскольку нет этнического самосознания.

Рассмотрим, к примеру, группу дзу хоанси из района Най Най ( N//hw? !ai) [знаки // и ! передают боковую и церебральную щелкающие фонемы языка бушменов !кунг] северо-восточной Намибии (тогдашней Юго-Западной Африки) середины 50-х гг. прошлого столетия. Это около тысячи охотников-собирателей, расселенных примерно на 10 тысячах квадратных километров опустыненной саванны, где они представлены примерно сорока локальными группами, бэндами (последние бушмены называют н!абеси, “люди, живущие вместе”). Самоназвание дзу / хоанси означает “хорошие люди”. Других бушменов этнической группы !кунг дзу / хоанси называли дзу / доле, что означает “плохие, или “чужие люди. Слово !кунг в качестве самоназвания дзу / хоанси не употребляли (оно означает на их языке “человек”), поскольку в употреблении не-бушменов (банту, например) оно носило уничижительный характер. В отношении других территориальных групп (нексусов) бушмов !кунг, культурно практически идентичных дзу / хоанси, у последних есть негативные стереотипные представления. Например, о бушменах сухого русла Кадум дзу / хоанси рассказывали этнологам, что эти !кунг, если дзу / хоанси оказываются в данном районе, дают им курить трубки с отравленным табаком, после чего дзу / хоанси, якобы, умирают.

Бушмены района Най Най являются популяцией, то есть преимущественно заключают браки внутри группы дзу / хоанси.

Итак, дзу / хоанси, несмотря ни на наличие необходимого квази-популяционного группового самосознания, ни на то, что они являются популяцией в биологическом смысле (демом) не являются, по критериям наших определений, ни этносом, ни даже этнической группой. Почему? Они не передают от поколения к поколению особого стереотипа поведения ни в каком смысле, ни в языковом, ни в религиозном, ни в общекультурном. У них нет особой, отличной от соседних нексусов !кунг, системы коллективных представлений. Они культурно практически идентичны остальным группам !кунг. Мы пишем “практически”, потому, что между наиболее отдаленными нексусами есть диалектальные языковые различия. Этнической группой в данном контексте являются бушмены “племени” !кунг в целом, а этнического самосознания у традиционных охотников-собирателей данного региона (северо-западной Калахари в 50-х гг. 20 в.) не было.

Можно предположить, что в данном регионе групповое самомознание являлось более дробным, чем реальная культурная общность, потому, что не сложились причины, которые побуждали бы !кунг иметь самосознание, объединяющее всех культурно идентичных бушменов. Это типично для большей части этнических групп охотников-собирателей, проживающих в экстремальных природных условиях. В таких культурных экотопах обычно бывает весьма низкая интенсивность военных столкновений, что определяется (согласно нашему анализу) главным образом экологическими причинами. Мы можем предположить, что положение с групповым самосознанием существенно меняется при увеличении масштаба боевых действий. У дзу / хоанси “война” — это вооруженное столкновение между двумя группами бижайших кровных родственников. Информанты даже не слышали о столкновениях двух бэндов (н!абеси).

В донеолитическое время, однако, значительная часть охотников-собирателей жила в сравнительно благоприятных природных условиях, в которых шла групповая конкуренция за наиболее благоприятные экологические области. Однако мы не можем сказать, велась в такого рода экологических зонах так называемая внутренняя война ( internal warfare) или же вооруженные конфликты возникали преимущественно между разнокультурными социальными группами (сообществами). Этнография "современных" охотников-собирателей дает примеры обоих типов военной активности — и внутренней, и внешней ( external warfare). К первым можно отнести, например, аборигенов юго-запада и северо-востока Австралии; ко вторым — индейцев смежных районов северо-западных прерий и Большого Бассейна. Все же мы склоняемся к мысли (предварительной гипотезе) о том, что формирование этнических коалиций (и, следовательно, — этнического самосознания) у охотников-собирателей стало обычным делом уже в условиях их информационного обмена с культурами производящего хозяйства, т.е. в после-неолитическое время. В пользу такого предположения можно привести следующие аргументы общего характера.

Известна кросс-культурная корреляция между обществами с отсутствием внутренней войны и фактором матрилинейности. Кроме того, замечательный американский ученый, крупный специалист по теории первобытной агрессии, Ди Вейл установил корреляционную зависимость между матрилинейностью и фактором недавних миграций. Мы можем предположить, что если обе эти корреляционные зависимости отражают в кросс-культурной антропологической базе данных сохранившиеся следы матрилинейности ранних мотыжных земледельцев?

Нам уже приходилось писать, совместно с А.В.Коротаевым, (Korotayev, Kazankov), что в "Антропологическом Атласе" Дж.П.Мердока среднесложные общества представлены в основном матрилинейными мотыжными земледельцами. Именно этим, предположительно, объясняется, при проведении кросс-культурного сравнения по общей выборке атласа Мердока, рост показателей женского статуса на среднесложном общественнном уровне. Данный рост, кстати, нам показал "сам" компьютер без малейшей интенции с нашей стороны сей факт обнаружить. Наша задача состояла только в том, чтобы обнаружить горбик на регрессионной линии и объяснить его. В другой своей работе ("Сравнительная мифология и культурная диффузия"; в печати) я привожу значительную сумму косвенных аргументов в пользу предположения о том, что матрилинейная организация должна была возникнуть в раннем неолите Леванта относительно быстро после первоначального перехода к земледелию.

Первоначальное становление земледелия привело к резкому увеличению плотности населения в Леванте и широкой экспансии земледельческих пост-натуфийских культур. С этой экспансией А.Ю.Милитарев и В.А.Шнирельман связали распад протоафразийского языка и широкое распространение афразийских языков в Передней Азии и Северной Африке. Таким образом, конкретные данные по миграциям ранних земледельцев можно представить в виде первой части тезиса Ди Вэйла. Из этого логически следует: ранние земледельцы, ввиду своих миграций, связанных с демографическим давлением (demic front, согласно тезису Кавальи-Сфорца), имели повышенную вероятность развития матрилинейности.

Рассмотрим более подробно следствия повышения плотности населения у ранних земледельцев по сравнению с предшествующим охотничье-собирательским временем. Как известно из многолетних археологических исследований в Леванте, именно здесь, около десяти тысяч лет назад, впервые на планете было открыто (изобретено) земледелие. Плотность населения в первый, докерамический период левантийского неолита возросла, в сравнении с предшествующим, охотничье-собирательским историческим периодом, примерно в восемь раз. Поскольку уже в натуфийский период средние размеры охотничье-собирательских общин были в этом районе довольно велики (особенно в долине реки Иордан, которая в “момент зарождения” земледелия служила общелевантийским рефугиумом), то в неолите эти общины имели все шансы превратиться в племена средней численностью по нескольку сот человек. Напомним, что минимальная численность дема, т.е. минимальной закрытой популяции, достаточной для биологического воспроизведения, составляет примерно 500 человек. То, что ранненеолитические “племена” Леванта представляли собой сообщества генетически близкородственных особей, подтверждается палеоостеологическим анализом. С высокой вероятностью мы можем предположить, что именно в таких сообществах, имевших более надежную, по сравнению с охотниками-собирателями, продовольственную базу и более высокую рождаемость и происходило упрочение символьных систем, обеспечивавших их квази-популяционное (этническое) самосознание. Этнографические аналоги таких форм группового самосознания мы, вероятно, можем, видеть в традиционных культурах папуасских племен Новой Гвинеи. Численность некоторых племен, говорящих на отдельных языках, составляет там именно несколько сот человек. Наряду с этим на Новой Гвинее имеются крупные лингвистические группы, так называемые “племена”, насчитывающие по нескольку десятков тысяч человек. Таковы, например, энга, дани, мелпа живущие в центральной и восточной части Новогвинейского нагорья. Интересующие нас формы группового самосознания сопряжены в этих районах со значительно более дробными, чем лингвистические общности, социумами, то есть — группами общин, деревень, кланов. Это не должно нас смущать, поскольку именно в центральной и восточной частях Нагорья, в культурах папуасов имеются очевидные следы воздействие австронезийских культур: возделывание сладкого картофеля батата, развитая система ритуального обмена, союзов, посредничества и регуляции внутренних конфликтов. Для Восточной же части Нагорья, где не возделывается высокопродуктивный батат, характерны этническая дробность, высокая интенсивность военных конфликтов и замкнутость общин (см. напр.: Feil 1987: 62-89). Здесь, по замечанию австралийского антрополога Дж. Меджита, в традиционных условиях выход за пределы территории родной деревни чаще всего был равноценен самоубийству. Об этом же пишет М.Мид в отношении племени мундугумор.

Сравнимые с новогвинейскими формы этнического партикуляризма были широко распространены в традиционных культурах горных районов Юго-Восточной Азии, у даякских племен Калимантана, “монтаньяров” Индокитая, игоротов Филиппин и т.д. Указанные районы, так же как и Новая Гвинея, входили в обширный ареал, в пределах которого была распространена охота за головами. Интересный пример этнической замкнутости привел мне в частной беседе на конференции “Иерерхрия и власть в истории цивилизаций” летом 2002 г. Джеймс Онгкили, племянник верховного вождя народа кададзан из малайзийского штата Сабах. Здесь отдельные племена будущей народности кададзан (более известной под именем “дусуны”) вели, до прекращения конфликтов и охоты за головами британской администрацией, относительно изолированное существование. Представители разных племен не могли свободно путешествовать по территории чужих племен. После “замирения” племен и введения обязательного школьного обучения люди разных племен стали посещать территории друг друга и с удивлением обнаружили, что все племена обладают, по сути, сходной культурой и обычаями. Это осознание послужило одной из основ создания народа кададзан, в настоящее время обладающего общностью самосознания, но сохраняющего подразделение на племена и локально-племенные культурные различия. Собственно формированию народа кададзан и был посвящен доклад Джеймса Онгкили на конференции. Сам он происходит из племени леват, что не мешает ему свободно владеть английским и малайским языками и вообще быть высоко образованным весьма вежливым, по европейским критериям, человеком. В этом же макро-регионе — Юго Восточной Азии — у мотыжных земледельцев нагорий и островов сохранились древние элементы социальной организации возможно восходящие еще ко временам неолитической культурной диффузии. Например, у нгаджу даяков и кададзанов Калимантана, тораджей Сулавеси (Ревуненкова 1992: 57, 39-40, 68-73, 101; Williams 1965; Онгкили, личное сообщение) хранительницы сакральных текстов — жрицы. То же самое — у жителей островов Окинавы.

В заключение статьи еще раз подчеркнем тезис о том, что этнографические культуры горных племен Юго-Восточной Азии возможно сохранили некую преемственность с культурами первоначального распространения неолитических культур в этот регион (импульс распространения производящего хозяйства в Юго-Восточной Азии исходит, по нашему мнению, в конечном счете из Пердней Азии, при наличии зоны промежуточного распространения в Восточной Азии).

Излагаемые ниже лингвистические данные о связях австронезийцев с Ближним Востоком взяты из книги С.В.Кулланды (Кулланда, 1992):

"Из неродственных этносов протоавстронезийцы наиболее тесно контактировали, очевидно, с носителями сино-тибетского праязыка… Видимо через посредство сино-тибетского (СТ) проник в ПАН миграционный термин с примерным значением "зерно" – ПАН * bэRas –"обрушенный рис" – СТ * bhri?-s "зерно", "рис" (др.-кит. * bhr?-s "очищенный рис", тиб. ?bras "тж."). Направление заимствования определяется определяется тем обстоятельством, что слово имеет сино-кавказскую этимологию (т.е. восходит к реконструированному С. А. Старостиным общему языку – предку северокавказских, енисейских…и сино-тибетских языков) и, кроме того, к нему восходит ряд названий зерновых в языках других семей, в частности русское "просо" (Кулланда, 1992: 45). К этому выводу мы можем добавить данные, приведенные В.М. Иллич-Свитычем:

ИЕ * bh(э)r(s)- "зерно, семя", с.-х. * b-r-(r) "тж." (Иллич-Свитыч, 1964, 8; M?ller, 1911, 34). Иллич-Свитыч заметил, что пионером, предложившим направление заимствования с.-х.>ИЕ был Ф. Грозны (Hrozn?, 1913). Совместив данные Кулланды — Милитарева и Грозны — Иллича-Свитыча получаем конечный источник заимствования ПАН термина * bэRas –"обрушенный рис": ПАН

Кроме этого в протоавсторонезийском и протосинотибетском языках имеются следующие общие культурные термины:

ПАН * saka "обработанное поле" (Кулланда, 1992: 46, ссылаясь на А. Ю. Милитарева).

С.-х. * sahwa?y "взрыхлять и засеивать поле", ср. русс. "соха". ЗА * sakwa?/y "поле" /очевидно, залитое водой – ср. арабское suwah? "топь, "трясина"ПАН *sawaq "заливное рисовое поле".

Западно-австронезийский протоязык (ЗА) * kuru? "изгородь, огороженное место, укрепление" (по мнению С.В. Кулланды заимствовано из СТ * l?? "стена, изгородь (Кулланда, 1992: 45); ЗА * sulam "игла, протыкать"; мал. sulam-an "вышивка", фидж. cula "протыкать", i-cula "игла", "шить", "сшивать", "скреплять".(Кулланда, 1992: 44). ЗА термин имеет (в том числе) прото-афразийский прототип, см.:

с.-х. * c?il- "стрела", в.-кавк. * ??эw?ы "стрела, острие", СТ * ?al "острый, острие" (Орел, 1995а, 29).

Итак, мы видим, что лингвистические данные по трем важнейшим сельскохозяйственным терминам прото-австронезийского языка (зерно — рис, обработанное поле, заливное поле) указывают на то, что один из восточноазиатских центров возникновения земледелия (располагавшийся в среднем течении р. Янцзы, см Antiquity 1998 vol. 72 № 278) возник, по крайней мере, под воздействием информационного импульса (если не переселения уже этнич е ски сформировавшихся групп населения) с запада. Прародина сино-кавказцев находилась в Передней Азии и земледельческие термины проникли в их язык из языков (или языка) входившего в семито-хамитскую группу (см Старостин 1989 ) . Данные сравнительной лингвистики, как мы увидим ниже, находят подтверждение и в области сравнительной мифологии, равно как и в археологических материалах по крайней мере ранненеолитической культуры Яншао (Васильев, 1976: 71-103; Евсюков 1988)."Справедливо отметив композиционное сходство между яншаосскими изображениями и росписью некоторых балканских сосудов, где встречаются близкие по смыслу трехъярусные фигуры существ с двумя торсами и четырьмя руками, Л.С. Васильев увидел в этом и ряде других фактов подтверждение своей генеральной концепции западных корней яншао" (Евсюков, 1988: 38).

Весь этот материал мы привели для того, чтобы дополнительно показать обоснованность использования соответствующих материалов по этнографии Юго-Восточной Азии и Океании для воображаемой реконструкции этнического самосознания неолитических земледельцев Ближнего Востока.

Евсюков В.В. (1988). Мифология китайского неолита. Поматериалам росписей на керамике культуры яншао. Новосибирск: Наука.

Кулланда С. В.

Е.В.Ревуненкова Миф — обряд — религия. Некоторые аспекты проблемы на материале народов Индонезии. М. Наука 1992.

Широкогоров СМ. Этнос: Исследование основных принципов изменения этнических и этнографических явлений. Шанхай, 1923.

Токарев С.А. Проблема типов этнических общностей Вопросы философии 1964 11: 43-53.

Элез А. Критика этнологии. М., 2001.

Feil D.K. (1987). The Evolution of Highland Papua New Guinea Societies Cambridge et al. Cambridge University Press. 1987.

Lorenz K. On Aggression. London, 1966.

Williams Th.R. The Dusun: a North Borneo Society. New York, 1965.