Социальная стратификация в дискурсивно-символическом аспекте

"Все сводится к тому, как говорятся вещи", - утверждал Гадамер. В отличие от повседневности, где каждый нормальный индивид "лингвистически компетентен", система знаний социологии, призванная аналитически отражать эту повседневность, демонстрирует подчас парадоксальные разногласия по поводу социальных "вещей", и того, как о них говорить. Не избежала противоречивого "проговаривания" социальная стратификация, общность понимания которой больше является пожеланием, нежели фактом отечественной науки. В этой теме за непониманием феноменов стоит проблема непонимания ситуации обществом, общественным мнением. А это для России важнее.

Социальная стратификация - приоритетный объект, предметообразующий фактор социологической науки. Согласно мнению белорусских социологов, стратификационная система есть "структурированное социальное неравенство, условия, при которых социальные группы имеют неравный доступ к таким социальным благам, как деньги, власть, престиж, образование, информация, профессиональная карьера, самореализация" [1]. В данном определении, на наш взгляд, смешаны "доступ к социальным благам", - показатель положения группы в объективной социальной иерархии по признакам власти и дохода, и субъективный элемент "престижа". Престиж не является "социальным благом" в том смысле, в каком им являются образование, информация, деньги, и пр., сам по себе он ничего не приносит, являясь результатом достигнутого или "принесенного" однажды положения.

Л. Г. Ионин рассматривает социальную структуру как организованную иерархию: "С одной стороны, социальная структура есть система отношений, организующих общество в единое целое, то, что держит общество воедино, не давая ему рассыпаться на отдельные элементы - группы, агрегаты или изолированных индивидов. С другой стороны, социальная структура - это совокупность статусов, групп, слоев или классов, организованная в иерархическом порядке" [2, с. 395]. В данном определении совмещены элементы "группа" и "статус", хотя первое есть объективный элемент социальной структуры, а второе - субъективное приписываемое конкретной группе качество, вид, в котором данная общность существует в общественном или исследовательском дискурсе.

Дихотомия объективного и субъективного применительно к социальной стратификации присутствует в подходе В. Х. Беленького: "... ряд объективных, объективно-субъективных и субъективных компонентов, важнейшим из которых является социальная структура общества - совокупность объективно сложившихся в данном обществе взаимодействующих социальных субъектов (общностей, групп, классов, слоев) и отношений между ними" [3, с. 57]. Дихотомия объективного и субъективного отнесена к социально-профессиональной дифференциации групп, к источникам их происхождения. Группы, существующие в "естественном" режиме - объективны, группы, возникшие в результате функционирования социальных институтов (признаны частично объективными) - субъективно-объективны, группы, формируемые в прикладном исследовании - субъективны, поскольку порождены учеными для решения аналитических задач. Все они, согласно Беленькому, формы социального неравенства.

Различная природа оснований социальной стратификации очевидна. С одной стороны, водораздел между макро- и микросоциологическими парадигмами, между количественными и качественными стратегиями анализа, там, где видимое и формализуемое пересекается с неосязаемым и интерпретируемым, где "объективное" и фактичное встречаются с "субъективным" и вероятным. Часто эта дихотомия в объяснении социальной стратификации приобретает вид "классового" и "статусного" подходов, противостоящих и непримиримых для одних [см.: 1], или конвертирующихся для других коллег [см.: 4].

С другой стороны, количественные и качественные стратегии выполняют свою задачу. Использование методов должно определяться целями, объектом и предметом конкретного исследования, что подразумевает и сочетание подходов. Американский политолог Г. Моргентау об осмыслении международных отношений писал: "если мне потребуется понять, сколько власти имеется у политика или у правительства, то я должен буду отставить в сторону компьютер и счетную машину и приступить к обдумыванию исторических и, непременно, качественных показателей" [цит. по: 5, с. 171]. В проблематике социальной стратификации мы в состоянии подсчитать доход группы, рассчитать уровень образования, вывести суммарные показатели статуса, определить ее структурные и прочие количественные характеристики, но в оценке степени ее влияния в обществе, уровня ее престижности и функциональной значимости мы будем использовать инструменты поиска, акцентирующие содержательные аспекты стратифицирования. Содержательная сторона социальной стратификации подразумевается в случае таких феноменов, как престиж группы, ее общественная значимость. Эти феномены, во-первых, не выделены в качестве структурного элемента типологизации социальной стратификации, во-вторых, не становятся предметом отдельного анализа. В связи с этим, социальная стратификация рассматривается, как правило, в эклектичном виде. В ее элементах смешаны аспекты морфологического (доход, образование, власть и пр.) и дискурсивно-символического (престиж, значимость, статус) порядков. Путаница в терминах связана с проблемой вертикального и горизонтального (или "невертикального") срезов социальной стратификации, однозначное толкование которых отсутствует в отечественной социологии. Э. А. Капитонов, например, утверждает: "Наиболее распространенным является выделение вертикального и горизонтального срезов стратификационной системы общества. Вертикальный срез выделяет слои (страты) и стратифицированную структуру, отражая преимущества одних над другими. ...Горизонтальный срез отражает внутреннее строение социальной страты в соответствии с уровнем квалификации, творческой активности, отраслевого, территориального и т.п. положения, стилем потребления, личностными качествами и т.п." [6, с. 105]. На мой взгляд, в этой трактовке "горизонтальный срез" есть то же вертикальное измерение в рамках одной отдельной социальной страты (группы). Почему для фиксации и описания социальной иерархии по имущественному, властному типу используется вертикальная плоскость, а для описания уровней квалификации, креативности и "личностных качеств" предлагается использовать "горизонтальный срез"? Разве последние не находятся относительно своих ступеней в той же вертикальной плоскости?

Н. Е. Тихонова считает ресурсный подход "плодотворным с точки зрения решения вопроса о том, вертикальная или горизонтальная стратификация является предметом исследования. При ресурсном подходе речь идет о вертикальной стратификации общества, но сама по себе структура активов (или требований к ним со стороны позиции на социальном поле) предполагает обязательный учет горизонтальной стратификации, структуры совокупного ресурса индивидов даже при тождестве у них его общего объема" [4, с. 37]. На мой взгляд, деление на вертикальное и горизонтальное измерения стратификации на основании ресурсного потенциала ("активов") условно, особенно с учетом тенденции, которую Тихонова обозначает как "переход в исследованиях социальной стратификации от анализа статуса домохозяйств к анализу статуса индивидов" [Там же]. Представляется, что ресурсы всегда выстраиваются в иерархическом порядке, идет ли речь о группах - коллективных собственниках, отличающихся по объему и качеству капитализации от ресурсов других групп, или об индивиде, занимающем место в структуре социальных диспозиций относительно другого индивида в результате сопоставления и конкуренции ресурсов, собственниками которых они являются. Причем верх, как правило, одерживает индивид, чьи ресурсы (личностный, культурный, символический, физиологический и пр.) выше. Где здесь горизонтальная стратификация?

По мнению В. Х. Беленького, в отечественной социологии при исследовании социальной стратификации обозначилась тенденция "вертикализации социальных отношений", - источник заблуждений. Этот взгляд, доказывает Беленький, ошибочен в силу того, что принцип иерархичности неукоснительно слабеет от формации к формации, включая и современное общество [7, с. 18]. Социальное неравенство, пишет он, в социальной структуре и в институциональном распределении населения разворачивается по вертикали и горизонтали. Однако в социальной структуре преобладают горизонтальные (межклассовые, межнациональные, межпоколенные, гендерные и др. отношения, которые тоже переплетены и взаимодействуют). В рамках институционального распределения распространены и вертикальные неравенства (выпе- ниже, больше-меньше, старше-младше и т.п.), и горизонтальные проявления неравенства [7, с. 42]. По моему убеждению, межклассовые, межнациональные, межпоколенные, гендерные и пр. отношения встроены все-таки в социальную вертикаль. Их горизонталь выступает скорее социалистическим или либерально-демократическим пожеланием. Последнее вероятно с точки зрения ресурсного подхода: указанные группы отличаются объемом наличных ресурсов, следовательно, положением в социальной иерархии. То есть не вполне корректно, на мой взгляд, говорить о "социальном неравенстве" применительно к горизонтальному измерению социальной стратификации. Если те или иные отрасли или профессии находятся в одной горизонтальной плоскости, ipso facto они близки по социально-экономическим показателям. Другими словами, в горизонтали могут сосуществовать группы, стратифицированные в соответствии с образованием, уровнем дохода и пр., то есть группы с относительно равными стратификационными характеристиками.

Для обоснования данной позиции детализирую определения двух видов стратификации. Морфологическая социальная стратификация отражает положение группы в объективной социальной иерархии, определяемое, прежде всего, уровнем дохода, уровнем образования, наличием властных / распределительных функций. Результатом такого стратифицирования является упрочение конкретной конфигурации социальной структуры данного общества. Характеристиками данного типа стратификации выступают ригидность, фактичность, постоянство, и, одновременно, достижительность. Санкционируемая система поощрений включает повышение дохода и институционализированные награды и знаки отличия. Дискретно- символическая социальная стратификация отражает положение группы в субъективной социальной иерархии, определяемое системой ценностей данного общества в данный исторический период. Результат - ситуативное распределение групп на шкалах общественной значимости, престижа, статуса1. Характеристиками данной стратификации выступают изменчивость, социокультурная зависимость, аскриптивность. Санкционируемая система поощрений включает, прежде всего, объем общественного внимания (место в дискурсе), уделяемого группе, и его оценочный характер.

Таким образом, социальная стратификация - это структурированное распределение социально- профессиональных групп в социальном пространстве и их отношения между собой. В горизонтальной плоскости сосуществуют равные по положению группы. Критериальный отбор по доходу, образованию и власти (и, если угодно, этничности) всегда вертикален; он выстраивает социальную иерархию морфологического типа, параллельно которой вырастает иерархия дискурсивно-символическая. Эти "башни" всегда рядом. Но население их этажей (группы, страты, классы) может не совпадать - те, кто на низких этажах одной башни, могут занимать высокие уровни в другой, и наоборот. Ниже, в эмпирической части статьи я приведу соответствующие примеры2. Консистентен в полном смысле слова статус, в котором, скажем, высокое положение в морфологической стратификации будет соответствовать престижности и функциональной значимости в стратификации дискурсивно-символической. Это продемонстрировано Г. Ленски, сопоставлявшим две морфологические (доход, образование) и две дискурсивно-символические (престиж профессии, оценка этничности) характеристики [см.: 9]. Случаются в морфологической и дискурсивно-символической "башнях" внутренние парадоксы. В случае рассогласования "внутренних" позиций в контексте морфологической стратификации речь ведется, как правило, об индивидах (пусть и формирующих исследовательскую совокупность), в рамках дискурсивно- символической стратификации говорят о группах, то есть социологически достоверно существующих сообществах.

Как любой элемент общественной жизни, социальная стратификация феномен одновременно статичный и динамичный. Второе ее свойство особенно проявляется в периоды социальных трансформаций. Чем они глубже и драматичнее, тем серьезнее потрясения социальной структуры. П. А. Сорокин, рассуждая, фактически, о дискурсивной стороне стратификации, отмечал: "в любом данном обществе более профессиональная работа заключается в осуществлении функций организации и контроля и в более высоком уровне интеллекта, необходимого для ее выполнения, в большей привилегированности группы и в более высоком ранге, который она занимает в межпрофессиональной иерархии, и наоборот. ...Общее правило не распространяется на периоды распада общества. В такие моменты истории соотношение может быть нарушено. Такие периоды обычно ведут к перевороту, после которого, если группа не исчезает, былое соотношение быстро восстанавливается" [10, с. 354 - 355].

"Былое соотношение" и былая престижность восстанавливаются, видимо, не везде и не всегда. Как в свое время продемонстрировал автор настоящих строк, в периоды глубоких социальных трансформаций реестры престижных и не престижных групп могут подвергаться своего рода конверсии. Группы, престижные в "спокойные" времена, могут утратить таковое качество в ходе изменений, а группы, пребывавшие в социальной тени, выходят в центр авансцены, и возврата к былому не предвидится [см.: 11]. Собственно, это и есть трансформация социальной стратификации в дискурсивно-символическом аспекте. Понятие "социальной тени" использовано здесь не случайно. Поощрения в данном типе стратификации включают, прежде всего, объем общественного внимания к группе и его оценочный характер. Общественное внимание можно измерить только одним способом - квантифицировать присутствие данной группы в дискурсе масс-медиа в тот или иной период жизни социума. Полное или частичное отсутствие группы в дискурсе означает присутствие её в социальной тени. Постоянное присутствие в дискурсе означает, что на эту группу направлено общественное внимание3.

Осуществленное нами исследование вобрало в себя четверть века - с 1984 г. по 2008 г. Его задачи включали установление динамики объемов внимания и частоты упоминания социоэкономических групп советского/российского общества, анализ их символического отражения в прессе. Ниже проанализированы рабочие, крестьяне, врачи, учителя, военные, чиновники. Критерием отбора является представленность группы в социальной стратификации как советского, так и российского общества. То есть это группы "классической" стратификации, позволяющие анализировать динамику и направленность дискурсивно-символической трансформации стратификационной системы российского социума4.

Объект анализа - газета "Аргументы и факты" с 1984 по 2008 годы, 1290 номеров. Выбор издания обусловлен его распространенностью и охватом социально-демографических групп. В ходе контент-анализа замерялись: частота упоминания (относительно массива исследуемых групп), объем внимания (производное от количества строк и печатных знаков сообщения, суммированное и выраженное в % к массиву), оценочный контекст (+/-). Символ "+" формировался за счет информации позитивного, нейтрального и проблематично-сочувствующего характера, символ "-" - за счет проблематично-осуждающей и негативной информации. Мы также применяли методику транссимволического анализа (ТСА) для выявления символических характеристик изучаемых групп через когнитивные, аффективные и деятельностные символы [описание методики см.: 12]. Исследование осуществлено в 2009 г.

О трансформации социальной структуры в период изменений отечественного социума написано немало [см., напр.: 13; 14], однако в основном писали, на мой взгляд, о морфологическом измерении феномена. Что можно сказать о трансформации социальной стратификации в дискурсивно-символическом аспекте?

Прежде всего, неравновесно распределение основного средства поощрения в данном типе стратификации - общественного внимания. По частоте упоминания и объему внимания прослеживается отчетливая динамика. Драматичны трансформации с группой рабочих - в референтной точке 1984 года5 они занимают максимальные показатели по обоим количественным критериям. Частота упоминания - 26% и объем внимания - 35% (проценты округлены до целых) относительно обследованных групп. Символические триады референтного года подчёркивают важную роль советских рабочих. Когнитивные символы (К-символы) - "коллектив", "молодёжь" - говорят о сплочённости и привлекательности рабочих профессий в молодёжной среде. Аффективные символы (А-символы) - "активные", "квалифицированные", "добросовестные" - фиксируют высокий социальный статус и моральные качества советских рабочих. Деятельностные символы (Д-символы) - "трудятся", "учатся", "премируются" указывают на повседневность, на существующие поощрения и возможности роста. Традиционно проводятся параллели между советскими рабочими и рабочим классом капиталистических стран. Образ западных рабочих формируется через доминирующие символы "нищета", "полурабы", "сокращения", "низкооплачиваемые", "зависимые", "работают". "Преимущества" перед угнетённым рабочим классом на Западе "очевидны" и "убедительны".

В 1985 г. резко снижаются частота упоминания и объем внимания к рабочим - до 3 и 2% соответственно. Одинаково мало статей о рабочих в СССР и капиталистических странах. Доминирующая символическая триада более умеренна, чем год назад, К-символ - "трудящиеся", А-символ - "трудолюбивые", Д-символ - "работают". В 1986 г. при росте частоты упоминания и объёма внимания возврата к изначальным оценкам рабочего класса нет. Символические триады противоречивы: "трудоголики", "инициаторы", "высококвалифицированные", "малооплачиваемые", "обеспеченные", "ответственные", "работают", "пьянствуют".

В конце 1980-х - начале 1990-х годов, когда разворачивалось рабочее движение, частота упоминания и объем внимания по группе рабочих возросли - 16 и 7% (1989, 1990). В последующие годы показатели в "АиФ" никогда больше не превышали по этой группе 5 и 6% (соответственно) - показатель 2008 г. Был период почти полного забвения - с 1999 по 2006 г. индексы по обоим параметрам не поднимались выше 0,3%. Снижение внимания к рабочим объясняется отказом от пропаганды рабочего класса в качестве "гегемона", утратой к нему интереса, другими словами, экономической и символической депривацией данной общности6. Работают символы и символический капитал. Утратив его, рабочий класс как бы "перестал существовать", перешел из состояния организованного социального тела в статус дисперсной и дискретной общности, вновь превратившись в "класс в себе" - эксплуатируемую группу людей, продающих свою мускульную силу, озабоченных выживанием, практически не покидающих область социальной тени, то есть, лишенных санкционированного поощрения в виде общественного внимания.

В худшей ситуации оказались крестьяне. В 1984 г. группа занимала в медийном дискурсе "АиФ" 11 и 13% по объему и частоте упоминания соответственно. После повышения обеих распределений до 16 и 14% соответственно в 1989 г., что было связано с надеждами на развитие фермерских хозяйств и спорами о приватизации земли, показатели не поднимались выше 4% (2001 г.), а в 2008 г. составили менее 0,3% по обоим критериям. Доминирующая триада 1984 г. - "труженики", "успешные", "работают", в 2003 г. приобрела; вид "селяне", "нищие", "деградируют", в последующие годы меняясь мало. Крестьяне, как и рабочие, вытеснены в социальную тень и характеризуются негативными символическими образами.

Специфична дискурсивно-символическая трансформация врачей. Анализ "АиФ" 1984 г. показывает положительное к ним отношение - 88% сообщений такого характера. Доминирующую триаду формируют символы советских медиков: "профилактика", "высококвалифицированные", "современные", "бесплатные", "лечат". Объем внимания составлял 16%, частота упоминания - 11%. В 1987 г. показатели обрушиваются до 0,1%. После этого освещение группы в медийном дискурсе приобретает нестабильный характер, не поднимаясь выше 5 по частоте и 6% по объему. Рост этих показателей объясним популяризацией "национального проекта" здравоохранения больше, чем вниманием к его работникам.

Показательна тональность оценок в сообщениях "АиФ" о данной группе. С 1987 г. больше пишут о недостатках; врачи становятся "труднодоступными" для пациентов. В 1988 г. тенденции усугубляются, появляются первые статьи о врачебных ошибках (доминирующий Д-символ "вредят"), о врачах-мошенниках, нетрудовых доходах (доминирующий К-символ "преступники"). Но ещё много "профессионалов", "заботливых" и "самоотверженных" докторов. В 1989 г. появляются статьи о халатности и безответственности врачей, однако отношение к "людям в белых халатах" выглядит более позитивным, что, на мой взгляд, объясняется снижением частоты упоминания и объёма внимания к медицинским работникам по сравнению с 1988 г. В 1993 г. вновь доминируют термины "непрофессиональные", "вредят", что является, помимо всего, следствием сокращения финансирования здравоохранения, в том числе на обновление технической базы и на повышение квалификации врачей. Триада-доминанта 1995 г.: "энтузиасты", "малообеспеченные", "работают", - сообщает о снижении материального достатка медиков, продолжающих, тем не менее, активную профессиональную деятельность - феномен группового пафоса, суррогат социального престижа. На протяжении 2002, 2004, 2006, 2007 гг. доминируют символы исключительно негативной окраски: "преступники", "дилетанты", "убийцы". Присутствуют символы "специалисты" (2003 г.), "советчики" (2004 г.), "профессионалы" (2005 г.), "повышение квалификации" и "нехватка врачей" (2008 г.). В 2008 г. значительное место в медийном дискурсе занял "кадровый голод", свидетельство неэффективности структуры трудовых ресурсов здравоохранения, ухода из государственной медицины специалистов. Аффективный символ, доминирующий в 2004 и 2008 гг., - "равнодушные". Тем самым, наряду со снижением количественных показателей освещения группы врачей в текстах "АиФ", происходила и негативизация их символических характеристик; "профессионалов" превращали в "дилетантов" и "мошенников".

Дискурсивно-символическая трансформация группы учителей в 1984 г. имеет только положительные коннотации. Доминирует символическая триада: "молодёжь", "высококвалифицированная", "обучают": молодые специалисты не бегут от школы, квалификация учителя не вызывает сомнения, учителя занимаются тем, чем должны. Объем внимания и частота упоминания группы составляют 12 и 15%. Но в 1985 г. данные индексы падают до десятых долей процента и колеблются в минимальных пределах до середины 1990-х гг. В период с 1996 по 1999 г. частота упоминания учителей возрастает. Если в 1992 г. она составила 0,3%, в 1993 - 1,3%, в 1994 - 1,5%, а в 1995 - 0,5%, то в 1996 году - 4,8%, в 1997 - 8,4%, 1998 - 2,8% и в 1999 - 14,8%. Нестабильный рост понятен, если учесть, что все четыре года доминирует деятельностный символ "бастуют": вторая половина 1990-х - пик забастовочного движения бюджетников. Учителя едва ли не дольше всех представителей этой группы воздерживались от забастовок: разделяемая большинством ответственность не позволяла бросать работу, что было бы равнозначным понятию "бросить детей". Однако положение учителей было не легче, практиковались задержки заработной платы. Терпению должен был прийти конец. В этой связи, характерны преобладавшие в 1990-е аффективные символы: "малообеспеченные" (1996 г.), "нищие" (1998 г.), "отчаявшиеся" (1997, 1999 гг.), доминирование в 1997 - 1999 гг. когнитивного символа "задержка зарплаты". С 2001 по 2008 год лишь в 2002-м частотно встречается деятельностный символ "бастуют", все остальные годы учителя "работают" (2001, 2003 - 2006 гг.), "развивают", "рационализируют" учебный процесс (2007 г.), "протестуют" против введения ЕГЭ и низкой зарплаты (2004 г.), а также "обучают" и "наказывают" учеников (2008 г.).

Есть, однако, аффективный символ 2008 г., - "уважаемые". Вместе с тем, очевидна пафосная составляющая профессиональной деятельности учителей, характерная и для группы врачей. Профессионалы, лишенные социального престижа (но не значимости!), унизительно оплачиваемые, продолжают деятельность на достаточном квалификационном уровне, создавая свое, "пафосное" восприятие реальности, отказываясь от деградации, в которую их эта реальность толкает. Нет лишь гарантий, что такое положение вещей продлится долго.

Сегодня мы имеем совершенно иные образ и суть учителя, нежели в 1984 г. Уважаемый, авторитетный, высококвалифицированный, молодой, полный сил советский учитель сменился стареющей, малообеспеченной, уставшей от жизни учительницей. Несомненно, первый тип учителя может больше дать ученику, однако для привлечения в школы молодых, заинтересованных специалистов необходимы меры, посерьёзнее "национальных проектов". Драматична дискурсивно-символическая трансформация социально-профессиональной группы "военные". Триада - "героизм", "крепкие духом", "защищают", частота упоминания - 7% и объем внимания - 10% - не повторялись после референтного 1984 г. В 1985 г. оба показателя падают до 2%, в 1987 - до 1%. Последующие всплески частоты упоминания в 1988 (6%), 1993 (6%), 1996 (7%) были связаны, прежде всего, с военными конфликтами в "горячих точках" - от Афганистана до чеченских кампаний.

Характерны символические ряды данного периода. В 1990 г. позитивная оценочная тональность сообщений "АиФ" о военных уменьшается до 50% (88% в 1989 г.). Нет речи о героизме советского воина. Всё сводится к символам "дедовщина", "недовольные", "конфликтуют" (конфликты с начальством, массовая департизация). Доминирующая символическая триада 1991 г. - "развал", "ненужные", "уходят". В 1992 г. "развал" дополняется символами "жадные" и "воруют". Общая негативная тональность символических рядов сохраняется до 1999 г. - второй чеченской кампании, которая именовалась "контртеррористической операцией", получив в обществе большую поддержку, нежели предыдущая "чеченская война". Соответственно доминируют символы - "Кавказ", "отважные", "воюют". После завершения той или иной "операции" внимание к группе военных стабильно ослабевало. На 2008 г. и частота упоминания и объем внимания не превысили 4%, а среди доминирующих когнитивных символов выделилась "реформа". Кроме военных действий поднималась тема неуставных отношений, характерная и для 2000-х годов. Возникает впечатление, что армия России либо сражается, либо "зверствует" в казарме.

В текстах "АиФ" референтного (1984) года категория чиновники представлена скудно - частота упоминания 0,5%. Связано это с сознательной символической дискриминацией чиновничества по отношению к "доминантным" рабочим и крестьянам и с нежеланием политического класса привлекать внимание к своему особому положению. Другими словами, активно действовал "принцип всеобщности" (К. Маркс), создававший представление об универсальности советской культуры и идеологии. Немногие материалы 1984 г., что относились к советским управленцам и администраторам, обнаруживают ригидную символическую триаду "коммунист", "лучшие", "работают". В 1985 г. появляются символы "бюрократия" (обозначая класс, а не состояния дел) и "привилегированные". С 1986 г. из медийного дискурса "АиФ" исчезает относящийся к чиновникам символ "коммунист", появляющийся только в 1989 и 1991 гг. Трансформирован сам символ во второй половине 1980-х. Если в 1984 и 1985 гг. коммунисты "работают", то в 1989 г. выясняется, что многие преданные делу Ленина партийцы "погублены" сталинскими репрессиями, в 1990 г. добавляется когнитивный символ "знать", а в 1991 г. коммунисты уже "злоупотребляют". В 1990-е годы наиболее частотными являлись символы "бюрократы" и "злоупотребляют", практически отсутствует одобрение действий представителей данной группы (про чиновников пишут отрицательно, либо нейтрально). Позитивными символические ряды группы чиновников не стали по сию пору. В 2000-е годы речь идет о "привилегиях", "злоупотреблении", "равнодушии", "коррупции", чиновники "воруют", "лгут", "зазнались", "жиреют", "не хотят работать".

Характерна динамика показателей представленности данной группы в "АиФ". Постоянно и неуклонно росли частота упоминания и объем внимания: от полпроцента в референтном 1984 г. до 12% по обоим индексам в 2008 г. То есть, при не самой позитивной тональности внимание к группе растет, другими словами - растет доля санкционированного поощрения данной группы в ее дискурсивно-символическом измерении. Учитывая, что растет и поощрение чиновников в виде повышения дохода и наград, можно признать особое положение чиновничества в социальной стратификации сегодняшнего российского общества. Эта группа счастливо собирает поощрения в обоих планах стратификационной системы, является престижной, действительно функционально значимой. Российское чиновничество сегодня едва ли не единственная социально- профессиональная группа социума, отличающаяся действительно "статусной консистентностью" (Ленски). Положение ее в морфологической "башне" стратификационной системы соответствует ее положению в "башне" дискурсивно-символической.

В ходе трансформации отечественного социума за последнюю четверть века социальная стратификация подвергалась изменениям в плане объективном: принципы и механизмы социальной мобильности, состав социально-профессиональных групп, уровни доходов, и пр., и в сфере субъективного: восприятие данных групп общественным сознанием, отраженное в медийном дискурсе. Учитывая доли общественного внимания, достающиеся сегодня тем или иным социально-профессиональным группам, можно выделить группы "абсолютной социальной тени", это рабочие и крестьяне; группы "социальной полутени", включающие врачей, учителей, военных; группы "социального света", вобравшие в себя, прежде всего, чиновников и бизнесменов7.

Подчеркну направленность дискурсивно-символической трансформации основных социально- профессиональных групп в годы перестройки и постсоветской трансформации. Как следует из представленного анализа, в тот период развенчивались не только партия и идеология. В ходе "реформирования" отечественного социума советского человека убедили в том, что он живет в обществе тотальной лжи. Родная армия, "на самом деле" - сборище пьяниц, садистов и ворья, наши врачи, по меньшей мере, непрофессионалы, а по большей - просто вредители и убийцы, учителя - ретрограды и садисты, рабочие - пьяницы и лентяи, крестьяне - лентяи и пьяницы. Советское общество и советские люди описывались в терминах социальной тератологии - парадигмы социального уродства, которая, якобы, адекватно отображает реалии. Это, разумеется, не могло не пройти бесследно для самоощущения представителей этих общностей и для их социального настроения, избираемых ими адаптационных стратегий - от эскапизма до группового пафоса8. Происходила массированная дискредитация профессиональных сообществ, обессмысливание деятельности профессионалов9.

Бессмыслие - это отсутствие смысла. Социальное бессмыслие - это отсутствие социального смысла, то есть смысла существования социальной системы на всех ее уровнях - от личности до профессиональной группы, класса, организации и государства. Переживание смысла и бессмыслия существования - всегда субъективно. Фактически онтологический смысл функционирования социально-профессиональной группы наличествует всегда, поскольку наличествует определенная общественная потребность, которую удовлетворяет данная группа своей профессиональной деятельностью. Одновременно субъективное переживание членами группы цели и задач своей деятельности может характеризоваться как чувством значимости таковой, ее востребованности и престижности, так и ощущением ненужности, заброшенности и невостребованности.

Самовосприятие всегда обусловлено содержанием общественного дискурса, в котором и расставляются оценки и, присваиваются те или иные смыслы. Отсутствие чего-либо не менее значимо социально, нежели присутствие. На примере смыслов деятельности социально- профессиональных групп данное положение подтверждается особенно отчетливо.

Руководство страны ставит задачи модернизации российского общества. Однако модернизация не будет успешной без возвращения социально-профессиональным группам их экзистенциального значения, смысла деятельности, их важности для общества. Необходимо вывести эти группы на социальный свет, отвести им место в общественном дискурсе, воспользоваться механизмом поощрения в рамках дискурсивно-символической стратификации. Чтобы вернуть людям смысл существования, не требуется "национальной идеи", в бесплодных поисках которой прошли два десятилетия. Жизнь, полная внимания и смысла, благодарна к восприятию социетальных идей, включая модернизацию, к которой сейчас равнодушна подавляющая часть российского общества10. Возвращение социального смысла создаст условия для социальной солидарности. Внимание к дискурсивно-символической составляющей социальной стратификации должно сработать на повышение интеграционного потенциала и жизненных шансов российского общества. Не является ли это основной задачей социальной науки и российской социологии?

Примечания

1. Социальный статус во многом конструируется. Если престиж и значимость группы являются содержанием массового дискурса, ее статус формируется социологом (на основании количественных характеристик). Проблема в том, что исследователь - сам носитель социальных представлений и ценностей; видимо, поэтому адекватных критериев социального статуса до сих пор не создано. Есть, на мой взгляд, основания зачислить категорию статус в комплекс элементов дискурсивно-символической стратификации. Статус может, видимо, быть синтетической характеристикой стратификационных элементов.

2. Социально-профессиональная значимость принадлежит к дискурсивно-символическому измерению социальной стратификации. Даже в рамках структурного функционализма критериями оценки деятельности признавались "оценки общества" (Парсонс) на основании "успеха" - экономического, политического, семейного и идеологического [см.: 8].

3. Характерно частое употребление метафоры "свет" для обозначения общественного внимания, - "восхождение потаенного в непотаенность" (М. Хайдеггер), вопрос "освещается" и пр., вплоть до приснопамятного "прожектора перестройки".

4. Иначе нарушается методологический принцип охвата трансформации верифицируемой социальной общности, важный с учетом темы. Помимо указанных групп в число объектов анализа входили криминалитет и священники, которые занимали минимальное место в медийном дискурсе советского периода, бизнесмены там отсутствовали. Описание групп представлено в готовящейся монографии "Символ и трансформация: социальные смыслы российского общества эпохи перемен".

5. Для исследований длительных периодов социальной трансформации должна фиксироваться референтная точка анализа, - момент, в который ещё ничего, условно, "не происходило", последняя точка стабильности системы. Начало "перестройке" положил апрельский 1985 года пленум ЦК КПСС, и такой точкой логично считать 1984 год.

6. Нам близка точка зрения А. С. Панарина: "... рабочая проблема сразу же перешла из области "наличия" того, что признано, принимается всерьез и обсуждается, в область символически "неналичного", в тень общественно игнорируемого. Реально рабочие массы во многих странах, и в особенности в постсоветском пространстве, опустошенном "реформаторами", сегодня страдают несравненно больше прежнего, их уровень и качество жизни упали во много раз. Но теперь уже эти факты реальной социальной жизни не наделяются былым символическим значением, не становятся поводом подать голос для тех, кто реально наделен правом голоса, то есть не только обладает доступом к СМИ, но и соответствующим интеллектуальным авторитетом" [15, с. 17].

7. Бизнесмены исключены из анализа. Появившись впервые на страницах "АиФ" в 1988 г. в виде "кооператоров", представители этой группы стабильно росли по количественным показателям. Их сближает с чиновниками и то, что оценочный контекст бизнесменов в медийном дискурсе не отличается позитивом.

8. Дихотомия престижа и пафоса, предположительно, практически полностью отсутствует в социальной тени. По крайней мере, ни рабочие, ни крестьяне не замечены в формировании чего-то подобного групповому пафосу, в отличие от групп социальной полутени.

9. Дискредитация профессиональных сообществ продолжается: в якобы юмористических и якобы правдивых телесериалах "Солдаты" армия предстает сборищем дебилов, в "Универе" преподаватели высшей школы сплошь развратники и коррупционеры, в "Школе" учителя отличаются, кроме указанных грехов, идиотизмом и жестокостью. Методология социальной тератологии востребована, а мы, видимо, не преодолели инерцию очернительства и обессмысливания.

10 См. данные опросов ФОМа и других исследовательских центров: [16; 17].

Список литературы

1. Социология: Энциклопедия / Сост. А. А. Грицанов, В. Л. Абушенко, Г. М. Евелькин, Г. Н. Соколова, О. В. Терещенко. [Электронный ресурс], 2003. - Национальная социологическая энциклопедия. URL: http:/voluntary.ru/dictionary/568 (дата обращения: 08.01.2010).
2. Ионин Л. Г. Социология культуры. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2004.
3. Беленький В. Х. Социальная структура общества: социально-философские и социологические проблемы // Философия и общество. 2007. N 3.
4. Тихонова Н. Е. Ресурсный подход как новая теоретическая парадигма в стратификационных исследованиях // Социол. исслед. 2006. N 9.
5. Цыганков А. П. Ганс Моргентау: взгляд на внешнюю политику // Власть и демократия: зарубежные учёные о политической науке. Сборник статей. М.: Издательство РОУ, 1992.
6. Капитонов Э. А. Социология XX века. Ростов-на-Дону: "Феникс", 1996.
7. Беленький В. Х. Стратификационная система общества: некоторые проблемы теории и общественного развития. Красноярск: Сибирский федеральный у-нт, 2009.
8. Parsons T.A. Revised Analytical Approach to the Theory of Social Stratification // Bendix R., Lipset S.M. (eds) Class, Status and Power. Glencoe: Free Press, 1953.
9. Ленски Г. Статусная кристаллизация: невертикальное измерение социального статуса // Социол. журнал. 2003. N 4.
10. Сорокин П. А. Социальная и культурная мобильность. Человек. Цивилизация. Общество. М.: Политиздат, 1992.
11. Кармадонов О. А. Престиж и пафос как жизненные стратегии социоэкономической группы (анализ СМИ) // Социол. исслед. 2001. N 1.
12. Кармадонов О. А. "Символ" в эмпирических исследованиях: опыт зарубежных социологов // Социол. исслед. 2004. N 6.
13. Осипов Г. А. Межклассовые отношения и макроэкономические пропорции // Социол. исслед. 2007. N 8.
14. Руткевич М. Н. Социальная структура. М.: Альфа-М, 2004.
15. Панарин А. С. Постмодернизм и глобализация: проект освобождения собственников от социальных и национальных обязательств // Вопросы философии. 2003. N 6.
16. "Модернизация в России" [Электронный ресурс]. База данных Фонда "Общественное мнение". URL: http://bd.fom.ru/pdf/d20modern.pdf (дата обращения: 23.01.2010)
17. "Медведеву не с кем обновлять Россию: большинство граждан не верит в модернизацию" [Электронный ресурс]. Новости NEWSru.com - URL: http://www.newsru.com/russia/09dec2009/neveryat.html (дата обращения: 23.01.2010)

Источник: