Житие Марии Египетской (оригинал и перевод)

Подготовка текста, перевод и комментарии О. В. Творогова

МѢСЯЦА АПРИЛЯ ВЪ 1.

МЕСЯЦА АПРЕЛЯ В 1 ДЕНЬ.

ЖИТИЕ ПРЕПОДОБНЫА МАТЕРИ НАШЕЙ МАРИИ ЕГИПЕТСКОЙ, СПИСАНО СОФРОНИЕМЪ, АРХИЕПИСКОПОМ ИЕРУСАЛИМСКИМ

ЖИТИЕ ПРЕПОДОБНОЙ МАТЕРИ НАШЕЙ МАРИИ ЕГИПЕТСКОЙ, НАПИСАННОЕ СОФРОНИЕМ, АРХИЕПИСКОПОМ ИЕРУСАЛИМСКИМ

«Тайну цареву добро есть хранити, а дѣла Божиа проповѣдати преславно есть».[1] Тако бо рече ангелъ к Товиту по славнемъ его прозрѣнии ослѣпленою очию. Еже не хранити царевы тайны — пагубно есть и блазнено, а еже молчати дѣла Божиа преславнаа — бѣду души наносить. Тѣмьже и азъ боюся молчати дѣла Божиа, въспоминаа муку раба оного, приемшаго господень талантъ и в земли съкрывшаго, а прикупа имъ не створившаго.[2] Повѣсть святу слышах азъ и никакоже могу еа утаити. И никтоже ми да не невѣруеть от вас, слышавъ написаниа сиа, ни мните же мене гордящася о словеси сем, дивяся о чюдеси семъ велицемъ. Не буди бо ми лгати на святыа. Аще ли суть етери, чтуще книгы сиа и высотѣ словеси дивящеся, и не хотяще вѣровати, буди им милость Господня: ти бо, немощь человѣчьску помышляюще, неприатна творят нами глаголемаа о человѣцѣх. То уже подобает ми начати повѣсть и вещь предивну, бывшу в родѣ нашем.

«Тайну цареву следует хранить, а дела Божии возвещать — это славы достойно». Вот так сказал ангел Товиту после славного прозрения ослепших очей его. Не хранить тайн царевых — пагубно и коварно, а умалчивать о преславных делах Божьих — значит беду приносить душе. Поэтому и я боюсь умолчать о делах Божьих, помня о муках раба того, который получил от господина талант и в землю его зарыл, а дохода от него не получил. Святой рассказ этот слышал я и никак не могу его скрыть. И пусть никто из вас не станет мне не верить, услышав написанное здесь, не подумает, что я возгордился словами этими, поражаясь чуду этому великому. Не стану же я лгать о святых. Если же найдутся такие, кто прочтет эти книги и, возвышенным словам их удивляясь, не захочет им поверить, то пусть смилуется над такими Господь: таковые ведь, думая, что немощен человек, неправдоподобным считают то, что говорим мы о людях. Но уже пора мне начать повествование о вещи предивной, случившейся во времена наши.

Бысть старець во едином палестиньскых монастырь, житием и словом украшенъ, от самых пеленъ възрастъ чернечьскым обычаем и вещьми, и священьством обложенъ. Зосима же бѣ имя тому старцу. Никтоже мни, яко онъ есть Зосима-еретикъ: сей убо Зосима праведный, всякыа образы пощениа и дѣла творяще, и вся преданиа храняше. Николиже от учениа святыхь словес не ослабѣ, но, въстаа и возложася, руками дръжаще дѣло и пищу вкушаше, аще достоит пищу нарещи, еяже вкушаше, едино убо дѣло имяше немолчно — еже пѣти присно.[3]

Был старец в одном из палестинских монастырей, житием своим и речами украшен и с самого раннего возраста — монашескими обычаями и деяниями и священным саном облечен. Зосимой именовался тот старец. И пусть не подумает кто-либо, что то был Зосима-еретик: этот Зосима был правоверный, всякий пост соблюдал и благие дела творил, и все заповеданное хранил. Никогда не отступал от того, чему учили святые слова, и вставая и ложась, занимаясь каким-либо делом, и пищу вкушая, если можно назвать пищей то, чем он питался, одно лишь дело творил не умолкая — постоянно пел <псалмы>.

От самого бо младеньства вданъ бысть в монастырь и 50 лѣт створи в нем. Такоже ему живущу в монастыри, помысли убо в себѣ, глаголя: «Есть ли убо мних на земли, иже ми покажеть образ житиа сего, егоже не сътворих? Можеть ли муж обрѣстися в пустыни лучши мене?» Си же помышляющи старцу, явися к нему ангелъ Господень и рече ему: «О Зосима! Добрѣ убо яко человѣкъ подвигнулся еси, но никтоже съвершенъ есть. Но да разумѣеши, колико инѣх есть образъ спасениа. Изыди от земля, якоже Авраамъ из дому отца своего,[4] и иди в монастырь, сущий при Иерданѣ».

С младенческих лет отдан он был в монастырь и 50 лет пробыл в нем. Вот так живя в монастыре, помыслил он, говоря сам себе: «Есть ли монах на свете, могущий явить мне образец жития, которого я не достиг? Может ли муж отыскаться в пустыне лучше меня?» И когда размышлял так старец, предстал перед ним ангел Господень и сказал ему: «О Зосима! Велико подвижничество твое среди людей, но никто же не совершенен. Так узнай же, сколько есть иных способов спасения. Выйди из земли <этой>, как Авраам из дома отца своего, и пойди в монастырь, расположенный на Иордане».

Абие же старець изыде из манастыря своего, иде въслѣдъ глаголющаго. Прииде, волею Божиею водим, въ Иерданьский монастырь. Толкнувъ въ врата, повѣдано бысть игумену. Влѣзъ же Зосима, поклонися по обычаю чрьнечьскому. Въспроси же его игуменъ: «Откуду еси, брате, и что ради к нищим намъ прииде?». Отвѣща же Зосима: «Откуду приидох, не въпрошай мене, ползы бо ради приидох. Слышах бо велико ваше дѣло достохвалное, могущее душа приводити къ Христу, Богу нашему». Рече ему игуменъ: «Богъ единъ, брате, исцѣляеть человѣчьскый род. Той да научить тебе и нас воли своей и наставить тебе творити полезнаа». И се рекшу игумену к Зосиму, Зосима же поклонися и, створивъ молитву, и рече: «Аминь». И пребысть в монастыри.

Старец же тотчас покинул монастырь свой и пошел вслед возвестившему. Пришел он, ведомый волей Божьей, в Иорданский монастырь. Постучал в ворота, и поведали игумену. И, войдя, поклонился Зосима по обычаю монашескому. Спросил его игумен: «Откуда ты, брат, и зачем к нам, нищим, пришел?» Отвечал же Зосима: «Откуда пришел — не спрашивай меня, ибо пришел я пользы ради. Слышал я о деяниях ваших великих и достохвальных, способных приводить души к Христу, Богу нашему». Сказал ему игумен: «Один Бог, брат мой, исцеляет человеческий род. Пусть он научит и тебя и нас и наставит тебя на полезные дела». И когда сказал так игумен Зосиме, поклонился Зосима и, помолившись, произнес: «Аминь!» И остался в монастыре.

Видѣв же старець Зосима дѣаниа же и дѣлы сиающа, пѣнье же ихъ непрестанно и стояние всенощное, и в руках присно дѣло их, и псалмы въ устѣхь их, словеса же праздна не быша в них, тщание имѣти в себѣ имѣти себе мрътва тѣлом. Пища же их бѣ — словеса Божиа, питаху же тѣло хлѣбом и водою. Се видѣвъ, Зосима дивися и подвизашеся на предлежащее течение.

Видел Зосима старцев, деяниями и делами сияющих, пение их было непрестанно, и все ночи простаивали они на молитве, и в руках их всегда было дело, и псалмы в устах их, а пустых разговоров у них не бывало, заботились же они о том, чтобы мертва была плоть их. Пищей же им служили слова божественные, тело же питали хлебом и водою. Видя это, удивлялся Зосима и следовал им в подвижничестве.

Днемъ же мнозѣм минувшим, приближися время святаго поста. И вратом монастырьским затвореном сущим, не отврьзающимся николиже: пусто бо мѣсто и непроходимо, и не знаемо простою чадью. Сицевъ же бѣ чин в монастыри том преданъ; егоже ради и Богъ Зосиму приведе ту. В 1-ю убо недѣлю поста ... творяше прозвутеръ литургию святую, и вси причастници бываху святых тайнъ пречистаго тѣла и крови Господа нашего Иисуса Христа, и мало брашна вкушаху. Потомь же сбирающеся въ церковь, молитву створше и колѣнное поклонение, цѣловаху другъ друга и игумена и, молитву вземше, отврьзаху врата монастырьскаа, поюще съгласно псаломъ: «Господь — просвѣщение мое и спаситель мой, кого ся убою? Господь — защититель животу моему, от кого ся устрашу?»[5] и прочее псалма того поющи, исхожаху вси, единого или два брата оставльше, да хранять монастырь. Не бо в нем ничтоже татьми крадомо, но церкви без службы да не станеть. Коиждо же их ношаше пищу себѣ, якоже хотяше: овъ убо мало хлѣба, овъ же — мало смоквы, инъ же — финикы, друзии же — сочиво, моченое въ водѣ, а друзии же — ничтоже, точью тѣло свое и рубища, яже ношаху. И егда тѣло их нужаше, быльем и травою питахуся пустынною. И прехожаху Иерданъ и разлучахуся далече от себе и не вѣдяше другъ друга, како поститься или како подвизается. И аще кто узрить друга своего, идуща к собѣ, и абие уклоняшеся на иную страну и о собѣ живяше, Богу поя присно.

Когда прошло немало времени, приблизились дни святого поста. Ворота монастыря были затворены и не отворялись никогда: безлюдно было то место и труднодоступно и неизвестно простым людям. Был же такой обычай принят в монастыре, ради которого Бог и привел сюда Зосиму. В первую неделю поста служил священник святую литургию, и все причащались святых тайн пречистого тела и крови Господа нашего Иисуса Христа и еды мало вкушали. Потом же, собравшись в церкви, вознося молитвы и преклонив колени, целовали друг друга и игумена и после молитвы открывали ворота монастырские, стройно распевая псалом: «Господь — свет мой и спаситель мой, кого мне бояться? Господь — защитник жизни моей, кого устрашусь?», и далее псалом тот распевая, выходили все, одного или двух братьев оставив, чтобы охраняли они монастырь. Не было в нем ничего, на что покусились бы воры, но не должна церковь оставаться без службы. Каждый из них брал с собою пищу, какую хотел: один — немного хлеба, другой же — немного инжира, иной же — финики, другие же — чечевицу, размоченную в воде, а другие — вообще ничего не несли, только тело свое и рубище, на нем одетое. И когда тело их требовало, то питались былием и травою, росшей в пустыне. И переходили они Иордан и расходились в разные стороны, и не знали друг о друге, как кто из них постится и как подвизается. И если кто видел друга своего, к нему направляющегося, то сворачивал в сторону, и каждый пребывал сам по себе, беспрестанно славословя Богу.

Сице убо весь скончавають пост, възвращають же ся в монастырь в недѣлю, яже есть преже въскресениа Христова, в нюже праздьньство цвѣтное пришло есть церкви.[6] Възвращахуся, имѣа коиждо плоды своа и съвѣсть вѣдуща свою, якоже коиждо сдѣлалъ есть. И никтоже никогоже не въспрашаше, како ся потруди. Таковъ бѣяше уставъ монастыря того.

Так проводили они весь пост, в монастырь же возвращались в воскресение, предшествовавшее воскресению Христову, в день, в который празднество Цветное наступает в церкви. Возвращались с плодами подвига своего и осознавая каждый, что совершил он. И никто никого не расспрашивал, как он потрудился. Так было уставлено в монастыре том.

Тогда убо Зосима по обычаю монастырьску прииде на Иорданъ, мало пища съ собою нося, требованиа ради телеснаго, и пресвятый ношаше преданый образъ служебный творяше, сквозѣ пустыню проходя. И вкушаше, егда тѣло требоваше, нужда ради, поспаше мало, на земли возлежа. Зѣло же рано пакы въстааше и свое течение сътворяше, въжделѣвше въ пустыню внити, негли бы обрелъ поне единого отца, живуща в ней, постящася.

Тогда и Зосима по обычаю монастырскому пришел на Иордан, взяв с собою немного пищи для удовлетворения нужды телесной, и установленную службу совершал, бредя через пустыню. И ел по необходимости, когда тело того требовало, и спал мало, лежа на земле. Чуть свет снова вставал и продолжал свой путь, надеясь, углубившись в пустыню, обрести там хотя бы одного <святого> отца, живущего в ней и постящегося.

И приложися желание ему к желанию. Шед же осми дней, ста мало от пути въ время 6-го часа, и обратився на въстокъ, творяше обычную молитву. Престояше мало от пути и почиваше во время коегождо часа, поя и кланяася. И егда стояше и пояше и видѣ одесную яко сѣнь, акы человѣчьска телеси. Исперва убояся, мняше привидѣние бѣсовьское суще. И трепетенъ бывъ и знаменася знамениемь крестным, и страх отложивь всь, пребысть без боязни. Уже бо бѣ кончаа молитву и, обратився, возрѣ горѣ очима на полудне и видѣ нѣкоего ходяща, нага тѣлом и чрьна видѣнием от солнечьнаго горѣниа, власы же имѣяше на главѣ бѣлы, акы волну, и краткы, яко точью до выа досягающа. Се убо Зосима видѣвъ и рад бывъ о преславномъ том видѣнии и нача тещи на ту страну, на ней же видимое идяше, и радовашеся радостию великою, не бѣ бо видѣлъ в ты дни видиниа человѣчьска, ни птичья, ни звѣрина, ни гада.

И все усиливалось его желание. Когда пробродил он уже восемь дней, остановился он как-то в шестом часу дня и, обратившись на восток, творил обычную молитву. Ежечасно прерывая свой путь ненадолго и отдыхая, пел он <псалмы> и клал поклоны. И когда так стоял и пел, увидел справа от себя словно бы тень, напоминающую человека. Сперва Зосима испугался, думая, что это видение бесовское. И затрепетал, и осенил себя крестным знамением, и, преодолев страх, перестал бояться. Уже кончал он свою молитву, когда, обратившись лицом на юг, поднял взор и увидел, что идет кто-то, нагой и черный с виду от солнечного загара, волосы же на голове его были белы, словно шерсть, и коротки, так что едва достигали шеи. Увидев это, Зосима обрадовался дивному тому видению и направился в ту сторону, где двигалось виденое им, и радовался радостью великой, ибо не видел во все те дни ни человека, ни птицы, ни зверя, ни гада.

Егда же и та видѣ издалеча Зосиму и нача тещи и бѣжати в нутрьнюю пустыню. Зосима же, яко забывъ свою старость и труд путный, быстро течаше, хотя постигнути бѣжащее. Сей убо бѣжаше, а онъ женяше. Быстро бо течение Зосимово, быстрие бѣжащаго. И егда приближися, яко мощи уже глас слышати, и нача вопити Зосима, сицевыми глаголы глаголя съ слезами: «Что мене бѣжиши, старца грѣшна, рабе истиннаго Бога, егоже ради в пустыни сей живеши? Пожди мене грѣшнаго и недостойнаго и немощнаго. Подаждь ми, старцю, твою молитву и благословение, тако ти Бога не отмещася никогоже николиже». Зосиму же съ слезами глаголющу сице, и быста на едином мѣстѣ, текуща и глаголюща, яко поток сухъ, и не мню, течаше потокъ коли.

Когда же и тот увидел издали Зосиму, то пустился бежать, удаляясь в глубь пустыни. Зосима же, словно забыв свою старость и усталость от пути, поспешал, желая догнать убегающее. Тот же убегал, а этот преследовал. Быстро шел Зосима, но еще быстрее убегавший. И когда приблизился к нему Зосима настолько, что можно уже было расслышать голос, то начал кричать, со слезами обращая к нему такие слова: «Зачем от меня, старца грешного, убегаешь, раб истинного Бога, ради которого в пустыне этой живешь? Подожди меня, грешного, и недостойного, и немощного. Даруй мне, старцу, твою молитву и благословение, как и я, ради Бога, не отторгаю от себя никого и никогда». В то время, когда Зосима говорил так со слезами, идя и говоря при этом, оказались они у русла сухого потока, — не знаю, тек ли поток тот когда-либо.

Егда же прииде на мѣсто бѣжащее и сниде абие на другую страну, Зосима же, утрудився и не могый тещи, уже ста на друзѣ странѣ потока и приложи къ слезамъ слезы и к воплю вопль. Тогда тѣло бѣжащее возпи гласомъ сицемъ к нему и рече: «Авва Зосиме, не могу, обратившися, явитися лицу твоему: жена бо есмь нага и боса, якоже мя видѣши, студ телесный непокровенъ имущи. Но всяко, якоже хощеши женѣ грѣшнѣ молитву ... даровати, то поврьзи ми портище, еже носиши, да покрыю си немощь женьскую, да обращуся к тобѣ и молитву прииму от тебе». Тогда устрашися тѣлом Зосима, ужасеся умом, слышавъ именемъ себѣ зовуща, и рече в себѣ: «Яко не бы именем звала мене, аще не бы прозорлива была». И створи въскорѣ реченое ему, и снем ризу ветхую и раздраную, юже ношаше, и верже ю к ней, и обратися лицемь от нея. Она же, вземши ю, препоясася и прикры обѣ странѣ телеси, еже достояше прикрыти паче инѣхь частий тѣла.

Когда же дошел до того места убегавший, то поспешно спустился до противоположного склона <русла>, Зосима же, устав, не в силах был больше идти и остановился на другой стороне ложбины и смешал со слезами слезы и рыдание с рыданием. Тогда тело убегавшее возопило громко и сказало ему: «Авва Зосима, не могу, обернувшись, предстать перед лицом твоим: ибо я женщина, нагая и босая, как видишь, и срам тела моего не покрыт. Но все же, если хочешь одарить жену грешную молитвой, то брось мне одеяние, которое носишь, чтобы прикрыла я свою немощь женскую, и тогда обернусь к тебе и молитву приму от тебя». Тогда затрепетал телом Зосима и ужаснулся разумом, услышав, что назвали его по имени, и сказал сам себе: «Она меня по имени не назвала бы, если бы не была прозорлива». И сделал тотчас же, о чем просила его, сняв ризу ветхую и драную, что носил на себе, бросил ей и отвернул лицо свое от нее. Она же, взяв ризу, обернула ею тело и прикрыла с обеих сторон то, что подобало скрыть более, чем другие части тела.

Обратися к Зосиму и рече ему: «Что ти мнится, авва Зосиме, грѣшную жену, что хотя видѣти у нея или навыкнути, толика труда не облинися створити?» Он же, на землю поклонивъ колѣни свои, просяше благословениа по обычаю. Такоже и она поклонися, и лежаста оба на земли, просяще благословениа другъ от друга. И ничтоже не бѣ слышати от нею глаголема, но точию: «Благослови мя». И егда мину многъ час, рече же она к Зосиму, яко «тебѣ подобаеть паче молитву творити. Ты бо прозвутерьскою честию почтенъ еси, ты бо олтарю Божию въ мнозѣх лѣтех предстоиши и многажды святыа дары Господу приносиши». Си же словеса в болий страх Зосиму вложиша, и трепетенъ бывъ старець, потяшеся и стоняше, и глас его кращашеся. Рече же к ней кроткым измолкшим гортанем: «О мати духовнаа! Яко ты Богу паче приближилася еси и множайшею частию от мира умертвилася еси, являеть же ти ся даный даръ, еже мя именем зовеши и прозвутера нарицаеши, егоже николиже видѣ. Тѣмь же паче сама благослови мя Господа ради и подай же молитву требующему твоего свершения».

Повернулась она к Зосиме и сказала ему: «Что тебе вздумалось, авва Зосима, повидать грешную жену и чему хочешь у нее научиться, что не поленился такие трудности перенести?» Он же, преклонив колени свои, просил, как подобает, благословения. Так же и она поклонилась ему, и лежали оба на земле, прося благословения друг у друга. И ничего не было слышно произносимого ими, кроме: «Благослови меня». И когда так прошло немало времени, сказала она Зосиме: «Тебе более, чем мне, подобает молитву творить. Ты ведь священническим саном почтен, ты ведь алтарю Божьему многие годы предстоишь и многократно святые дары Господу приносишь». Эти слова привели Зосиму в еще больший страх, и вострепетал старец и покрылся потом, и застонал, и голос его стал прерываться. Обратился он к ней едва слышным голосом: «О мать духовная! Так как ты к Богу более меня приблизилась и в большей мере умертвила себя для всего мирского, то и проявляется тебе дарованный дар: меня по имени зовешь и священником называешь, хотя никогда не видела. Поэтому лучше ты сама благослови меня Господа ради и даруй молитву мне, нуждающемуся в твоей помощи».

Ослабѣвшу же прилѣжанию, она рече старцу: «Благословенъ Богъ, человѣчьскаго рода хотя спасению». Зосиму же рекшу: «Аминь». И въстаста оба от земля. Она же рече къ старцу: «Что ради ко мнѣ, грѣшницѣ, пришелъ еси, о человѣче Божий? Что ради въсхотѣлъ еси видѣти жену нагу, всякоа добродѣтели не имущи? Обаче благодать Святаго Духа наставила тя есть, да едину службу скончаваеши ми, тѣлу моему на потребу. Рци же ми, отче, како крестьяне живут нынѣ? Како ли цари? Како ли церкви?» Зосима же отвѣща, глаголя: «Молитвами вашими святыми миръ свершеный даровалъ есть Богъ. И прииди на молбу, старице, и помолися за весь миръ Господа ради и за мене грѣшнаго, да не будет ми бесплодно пустыннее хожение». Она же отвѣща к нему: «Тобѣ достойно, авва Зосима, священный имѣюще чинъ, за миръ и за вся молитися, на то бо порученъ еси. Обаче повелѣно ны есть послушати, и повелѣное тобою да сътворю».

Уступив просьбе его, отвечала она старцу: «Благословен Бог, желающий спасения рода человеческого». Зосима же ответствовал: «Аминь». И поднялись оба с земли. Она же спросила старца: «Чего ради ко мне, грешнице, пришел ты, человек Божий? Почему захотел увидеть женщину нагую, всякой добродетели лишенную? Однако благодать Святого Духа наставила тебя, чтобы оказал ты мне одну услугу, на пользу телу моему. Скажи же мне, отче, как христиане живут теперь? Как цари? Как церковь?» Зосима же отвечал, говоря: «Молитвами вашими святыми мир совершенный даровал Бог. И приступи к молитве, старица, и помолись за весь мир Господа ради и за меня грешного, да не останется бесплодным мое хождение по пустыне». Она же ответила ему: «Тебе достойно, авва Зосима, имеющему священнический чин, за мир и за всех молиться, ибо это и поручено тебе. Однако велено нам других слушаться, и сотворю то, что велишь ты».

И се рекши, обратися на въстокъ и очи возведши на небо и руцѣ воздвигши и нача шептати. Рѣчи же ея не бѣ разумѣти. Тѣмъже Зосима, ничтоже тоя молитвы не разумѣваше, стоящи, якоже глагола, трепетенъ, долу зря, и ничтоже не глагола. Кленяшеся Богомь, глаголя, яко «егда видѣх ю, творящу молитву и медлящу, и, мало въсклонихся от ничаниа своего, видѣх ю стоящу на воздусѣ от земля яко лакти единаго». Тогда видевь ю, Зосима в больший страх впаде и поврьжеся на земли и потяся зѣло и ничтоже не глагола, но точью: «Господи, помилуй!» На земли лежа, старець блазняшеся мыслию: «Егда како привидѣние есть и молитвою блазнит мя?» И обратившися жена и въздвигну старца и рекши: «Почто, авва Зосиме, помышлениа смущают тя, яко привидѣние есмь? Ей, молю тя, блажене, извѣстно ти буди, человѣче, яко жена грѣшна есмь и крещениемь ограждена, а привидѣние нѣсмь, но земля и прах и попелъ, все же от плоти, николиже духовнѣ помысливши». И се рекши, знаменася знамениемъ крестным чело, и очи, и уста, и перси, глаголюще сице: «Авва Зосима! Богъ да избавит ны от диавола, от лааниа его, яко многа ны брань».

И сказав так, повернулась она к востоку и, глаза возведя к небу и руки воздев, начала шептать. Слов ее нельзя было разобрать. Поэтому Зосима ничего из той молитвы не уразумел, стоял, как сказал я, трепеща и в землю глядя и ни слова не произнося. Клялся Богом, говоря: «Когда наблюдал я за ней, творящей долгую молитву, то, немного приподнявшись от поклона своего, увидел, что стоит она на воздухе приблизительно на локоть от земли». Тогда же, видев это, Зосима еще более испугался и пал на землю, и покрылся испариной, и ничего не говорил, кроме как: «Господи, помилуй!» Лежа на земле, старец терзаем был сомнением: «А что если приведение это и молитвой искушает меня?» И обернулась к нему женщина, и подняла его с земли и сказала: «Почему, авва Зосима, сомнения одолевают тебя — не привидение ли я? Нет молю тебя, блаженный, пусть будет, человек, известно тебе, что я женщина грешная и крещением ограждена, а не привидение, и есть я земля, и пыль, и прах, все во мне плотское, никогда не мыслю о духовном». И сказав это, осенила крестным знамением и лоб, и глаза, и уста, и грудь, говоря так: «Авва Зосима! Да избавит нас Бог от дьявола, от поношений его, ибо постоянно боремся мы с ним».

Си же слышавъ и видѣвь, старець паде пред ногама еа, со слезами глаголя: «Заклинаю тя Христомъ Богомъ нашим, родившимся от Дѣвы, егоже ради наготу сию носиши. Не утаи мене житиа своего, но все повѣжь ми, да величие Божие явѣ створиши всѣм. Рци ми все Бога ради! Не хвалы бо ради изречеши, но да извѣстиши ми, грѣшнику и недостойну. Вѣрую бо Богу моему, емуже живеши, яко сего ради наставленъ есмь в пустыню сию, да твоа Богъ вся явѣ створит. И нѣсть како немощи нашей сваритися съ судбами Божиими. Аще бо бы Христос нашь не хотѣлъ, дабы ты увѣдана была и подвизание твое, и тебе не бы явилъ, и мене бы на толикъ путь не бы укрѣпилъ, николиже хотѣвша, не могуща изыти от келиа своеа».

Слыша это и видя, упал старец к ногам ее, говоря со слезами: «Заклинаю тебя Христом Богом нашим, родившимся от Девы, во имя которого наготу эту переносишь. Не скрой от меня жития своего, но обо всем поведай мне, чтобы всем стало явным величие Бога. Расскажн мне обо всем, Бога ради. Не похвальбы ради расскажи, а чтобы поведать мне, грешному и недостойному. Верую я Богу моему, с именем которого живешь ты, что того ради и надоумил меня прийти в пустыню эту, чтобы было явлено все о тебе. И нет никакой возможности нашей немощи спорить с предначертаниями Божьими. Если бы Христос наш не пожелал, чтобы узнали о тебе и о подвиге твоем, то и тебя бы не показал и меня не подвигнул бы на такой путь, никогда не хотевшего и не могшего выйти из кельи своей».

Сице много ино изрекшу Зосиму, и воздвиже жена речь ему: «Срамляюся, отче, студнаа моя дѣла изрещи. Но понеже тѣла моего наготу видѣ, обнажаю ти и дѣла моя, да разумѣеши, колика студа наполнихся, и срамоты полна есть душа моа. Не хваления ради, якоже рече, но и не хотя своего житиа исповѣдаю ти. Сосуд избранъ диаволу бывшу ми. Вѣдѣ же, яко аще начну повѣдати житие свое, бѣжати имаши от мене, якоже кто от змиа, не трьпить слышати ушима, якоже не достойная сътворих. Обаче глаголю не молчащи ничтоже, заклинающи тя прьвие непрестанно молитися за мя, яко да обрящю милость въ день Судный».[7] Старцу же нудящу ю и непрестанно плачющу, она же начатъ повѣстовати, глаголюще сице.

И многое другое говорил Зосима, и ответила женщина ему: «Стыжусь я, отец, о постыдных делах моих рассказать. Но раз уже ты наготу тела моего видел, то обнажу перед тобой и дела мои, чтобы ты понял, какой стыд я испытываю и какого срама исполнена душа моя. Не похвальбы ради, как сказал ты, но и сама того не желая, расскажу я о своей жизни. Была я сосудом, избранным дьяволом. Знай же, если я начну рассказывать тебе о жизни своей, то захочешь ты бежать от меня, как бегут от гадюки, ибо невозможно слышать ушам, какое непотребство я творила. Однако говорю, ни о чем не умалчивая, заклиная тебя прежде всего непрестанно молиться за меня, чтобы обрела я милость в день Судный». Когда же старец стал настойчиво со слезами упрашивать ее, начала она рассказ, так говоря.

«Азъ, господи, рожена бых въ Египтѣ, и еще сущима родителема моима живома и бывшу ми 12 лѣт, отврьгшу ми ся от любви ею и изыдох азъ во Александрию. И егда прьвие дѣвъство свое оскверних, тогда неудержанно и несытно творях любодѣание. Стыжу же ся помыслити сие бе-щистие и глаголати, но понеже въскорѣ реку ти, да разумѣеши неудержание плоти моеа. 17 лѣт и боле створих, всѣмъ невозбранно плоть свою дающи и мзды не емлющи. Тако ми правда истинна. И хотящим ми даяти мзды, возбранях. Се же умыслих, да множество сътворих приходити ко мнѣ даром и скончати желание и хотѣние мое. Не мни же мене, яко богата сущи, не взимах, в нищетѣ бо живях, аще и много изгребий приядох, неудръжанно рачение всегда в тимении валяхуся, то мнях жизнь, еже всегда творях хотѣние телесное.

«Я, господин, рождена была в Египте, и когда были еще живы мои родители и было мне 12 лет, то пренебрегла я их любовью и ушла от них в Александрию. И с тех пор как девичество свое осквернила, стала я безудержно и ненасытно предаваться любодеянию. Стыдно мне вспоминать об этом бесчестии и рассказывать, но так как сейчас поведаю тебе, узнаешь ты о невоздержанности плоти моей. 17 лет и более я так поступала, всем безотказно тело свое предлагая и платы за это не беря. Такова истинная правда. А хотевшим меня одарить — возбраняла. Так придумала я поступать, чтобы многие приходили ко мне задаром и удовлетворяли похоть и вожделение мое. Не подумай, что я была богатой и потому не брала платы: жила я в нищете, хотя немало льна пряла, и была неудержима в своем желании всегда пребывать в грязи и считала жизнью то, что постоянно ублажала вожделение телесное.

Тако ми живущи, видѣхъ во время жатвы народа много муж — ливиане и египтяне — идуща на море. Въспросих же единого срѣтших мя, рекох к нему: “Камо идут мужи си текущеи?” Он же рече: “Вь Иерусалимъ на Воздвижение святаго честнаго креста,[8] еже скоро будет”. Рекох же к нему: “Поимут ли мене, убо аще поиду с ними?” Он же рече: “Аще имаши наемъ и брашно, то никтоже ти не възбранить”. Ркох же к нему: “Воистину, брате, ни наима, ни брашна не имам, но иду и влѣзу с ними в корабль, и питати мя имут не хотяща: тѣло бо мое — то дамъ им за наемъ”. Сего ради хотях, отче, ити наипаче, да приобрящу множайшаа рачителя тѣлу моему. Рекох же ти, отче Зосиме, не нуди мене изрещи студа моего: вѣсть бо Господь Богъ, яко ужасаюся, оскверняюще тобе и воздух словесы своими».

Так я и жила и увидела как-то в пору жатвы множество мужчин — ливийцев и египтян, — направляющихся к морю. Спросила я одного из встретившихся мне и сказала ему: “Куда так спешат эти люди идущие?” Он же ответил: “В Иерусалим, на <праздник> Воздвижения святого честного креста, который скоро настанет”. Сказала я ему: “Возьмут ли меня с собою, если вдруг я поеду с ними?” Он же отвечал: “Если есть у тебя деньги на проезд и еда, то никто тебе не воспрепятствует”. Я же сказала ему: “По правде говоря, брат мой, ни денег, ни еды не имею, однако пойду и взойду с ними на корабль, и будут кормить меня, сами того не желая, ибо тело свое отдам им в уплату”. Захотела я, отче, поехать более всего потому, что рассчитывала найти многих усладителей телу моему. Сказала же тебе, отче Зосима, не принуждай меня рассказывать о позоре моем: ведь знает Господь, что сама ужасаюсь, оскверняя тебя и воздух своими словами».

Зосима же, слезами умакаа землю, отвѣща к ней: «Глаголи, Господа ради, мати моа, глаголи и не престани от полезныа повѣсти». Она же абие к первой повѣсти сия приложи. «Тотъ же убо уноша, бестудие моих словес слышавъ, восмѣявся, отиде. Аз же пряслицу повръгши, юже рѣтко ношах, текох на море, аможе и уноша тече. И видѣх при морѣ стояща яко 10 муж или боле телесы юны. Аз же возрадовахся, видящи я буя образом и бесѣдою, яко доволни суще похоти моей. Бѣша же друзии в корабль вошли. И по обычаю моему въскочих в ня, рекох имъ: “Поимите мя, аможе и вы идете. Не имам бо вамъ обрѣстися неугодна”; и ина же словеса изрекох, множайша сих, створих же всѣм восмѣятися. Они же, бестудие мое видѣвше, поимше мя, введоша меня в корабль свой, и оттуду начахом плыти.

Зосима же, слезами орошая землю, отвечал ей: «Говори, Господа ради, мать моя, говори и не прерывай свой полезный рассказ». Она же к сказанному ранее добавила следующее. «Тот же юноша, услышав бесстыжие слова мои, засмеялся и отошел. Я же, бросив прялку, которую изредка носила с собой, поспешила к морю, куда шел и юноша. И увидела стоящих на берегу моря десять или более молодых мужчин. Я же обрадовалась, увидев, что они развязны с виду и речами и подойдут для удовлетворения моей похоти. Другие же уже на корабль взошли. И по своему обычаю я, подбежав к ним, сказала: “Возьмите меня с собой туда, куда вы идете. Не окажусь я вам бесполезной”, и еще многие слова им сказала, так что всех заставила рассмеяться. Они же, видя мое бесстыдство, взяли меня с собой, ввели на свой корабль, и оттуда начали мы плавание.

Како же ти прочее повѣдаю, отче? Кый язык изречет или кый слух вонметь бывша дѣла моа злаа на пути и в корабли: яже, тѣмъ не хотящим, нужах творити им бестудный образ любодѣяниа, изрицаемый же и неизрицаемый, емуже бых оканным тѣлом учитель. И нынѣ ими ми вѣру, отче, дивлюся, како стерпѣ море любодѣание мое, како ли не раздвиже земля устъ своих и живы не сведе мене въ ад, душъ прельстившиа толико <...>. Но мню, яко покааниа моего искаше Богъ, не хощет бо смерти грѣшьником, но ожидает долготрьпѣниемь обращениа моего.[9]

Как же я тебе, отче, остальное расскажу? Какой язык произнесет кли какое ухо способно слышать о творимых мною грязных делах в пути и на корабле: даже когда и не хотели они, заставляла я их предаватъся бесстыдным делам любострастным, о которых и можно и нельзя говорить, в которых была я наставница окаянным своим телом. И теперь — поверь мне, отче, — удивляюсь, как стерпело море любодеяние мое, как не разверзла земля пасть свою и живой не свела меня в ад, меня, совратившую столько душ. Но думаю, что на покаяние мое надеялся Бог, не желает ведь он смерти грешникам, но долго и терпеливо ожидает моего обращения к себе.

Сице убо с тацѣм тщаниемъ взыдохом во Иерусалимъ. И елико же дней створих прежде праздника, то же дѣло створих, паче и горѣе того. И не доволни быша бывшии съ мною в корабли и на пути, но ины многы оскверних, гражаны же и странники збирах на то.

Так вот с усердием добрались мы до Иерусалима. И сколько дней оставалось до праздника, столько дней я творила свои дела, и еще того хуже. И оказалось мне недостаточно бывших со мной на корабле и в пути, но и других многих горожан и приезжих привлекла к себе и осквернила.

Егда же приближися святый праздникъ Воздвижение честнаго креста, азъ же убо акы преже обхожах, душа уных улавляющи. И видѣх зѣло рано вся въ церковь идуща. Идох же азъ, текущи с текущими. И придох же с ними и внидох въ церковный притворъ. И егда бысть чась святаго воздвижениа, рекох же в собѣ: “Аще мя и отриють, то понуждуся, негли вниду с народом”. Дошедши же и мнѣ до дверей церковных, в нейже животворящее древо лежить, с трудом и скорбию доити нуждахуся, окааннаа. Егда же воступих на порогъ церковных дверей, вси бо безъ возбранениа внидоша, мене же возбрани нѣкаа Божиа сила, не дадущи ми внити, и паки покусихся внити, и далече отринухся от дверий. Едина же въ притворѣ стояща, мнях, женьскою немощью сие ми бысть. И паки инѣх примѣсихся, нужахся, локотьми отрѣющи. И трудихся без ума, и пакы, егда убогаа нога моа порозѣ ся косну, вся приа церковь, никомуже не възбраняющи, мене же не приимаше. Но яко множество воин учинено вход затворити, тако и мнѣ возбрани нѣкаа сила Божиа, и паки обрѣтохся во притворѣ.

Когда же приблизился светлый праздник Воздвижения честного креста, я, как и прежде, шлялась, уловляя души юных. И увидела рано утром, что все идут в церковь. Пошла и я вместе с идущими. И пришла с ними и вошла в церковный притвор. И когда настал час святого воздвижения <креста>, сказала я сама себе: “Если меня и оттолкнут, то постараюсь — а ну как войду с народом”. Когда же подошла я к дверям церкви, в которой покоится животворящее древо, то с усилием и в отчаянии попыталась я, окаянная, войти в нее. Но едва вступила я на порог дверей церковных, как все беспрепятственно входили внутрь, меня же останавливала некая Божия сила, не давая мне войти: и снова попыталась войти и была далеко отринута от дверей. Одна осталась я стоять в притворе, думая, что все это из-за моей женской слабости. И снова, смешавшись с другими, пробивалась я, работая локтями. Но бесплодно было мое старание: снова, когда несчастная моя нога коснулась порога, всех приняла церковь, никому вход не возбраняя, меня же не приняла. Словно множество воинов было приставлено вход собой заслонить, так и мне препятствовала некая сила Божия, и снова очутилась я в притворе.

Сице трижды и четырижды пострадавши и трудившися, уже и к тому не могущи отриятися, уже ни рѣема быти, отидох и стах въ углѣ паперта церковнаго. И егда нѣкогда чювьство бысть ми возбранению видѣние животворящаго креста, косну бо ся сонъ очию сердца моего, показаа ми, яко тимѣние дѣлъ моих возбраняеть ми входа. И начах плакати и рыдати и в перси бити, и воздыхати из глубины сердца, износящи слезы. Плачющися на мѣсти, на немъже стояхъ, возрѣвши пред ся и видѣх икону пречистыа Богородица стоящу и рекох к ней: “Дѣво Владычице, родившиа плотию Бога Слова, вѣдѣ бо, яко нѣсть лѣпо, ни угодно мнѣ, скверници и блудници, на честную икону твою, Приснодѣвыа, зрѣти, имѣющу ми душю и тѣло нечисто и скверно. Праведно бо есть мнѣ, блудници, ненавидими быти и мръзити ми чистою твоею иконою ... Но обаче, понеже слышах, яко сего ради Богъ человѣкь бысть, и его же ради “да призовет грѣшникы в покаание”,[10] помози ми единой, не имѣю бо никакояже помощи, повели, да ослаблено будеть ми вхождение церковное, не възбрани ми видѣти древо, на немъже распятся плотью Богъ, “егоже ради кровъ свою за мое избавление дасть”.[11] Повели ми, Владычице, да ми отврьзутся двери святаго покланяниа крестнаго. И ты ми буди поручница доволна к роженому ис тебе, яко уже плоти сея моея не имам к тому осквернити никоеюже скверною плотьскою. Но егда узрю древо креста Сына твоего, мира сего отрекуся, абие же тогда изыду, аможе наставиши мя, поручница ми еси”.

Вот так трижды или четырежды мучилась я и старалась, и поэтому, не в силах ни пробиться, ни сносить толчки, отошла и стала в углу паперти церковной. И когда поняла я, что мешает мне увидеть животворящий крест, сновидение снизошло на очи сердца моего, показывая мне, что грязь поступков моих препятствует мне войти. И начала я плакать, и рыдать, и бить себя в грудь, и вздыхать из глубины сердца, проливая слезы. Плача на том месте, где стояла, взглянула я перед собой и увидела икону пречистой Богородицы, и обратилась к ней: “Дева Владычица, родившая во плоти Бога Слова, знаю я, что не подобает и непристойно мне, скверной и блуднице, взирать на честную икону твою, Приснодевы, ибо душа и тело мое нечистые и скверные. И по заслугам мне, блуднице, быть ненавидимой и мерзкой перед честной твоей иконой. Но, однако (так как слышала я, что Бог принял облик человеческий того ради, чтобы «призвать грешников к покаянию»), помоги мне одинокой, не имеющей никакой помощи: повели, чтобы было мне разрешено войти в церковь, не запрети мне увидеть древо, на котором был распят во плоти Бог, “отдавший кровь свою за мое избавление”. Сделай так, Владычица, чтобы открылись передо мной двери для поклонения святому кресту. И будь ты за меня надежной поручителъницей перед рожденным из тебя в том, что уже никогда плоти моей не оскверню плотской скверной. Но когда увижу древо креста Сына твоего, отрекусь от мира этого и тотчас уйду, куда наставишь меня пойти, став поручительницей моей”.

И се рекши ми, яко едино извѣщение приемши ражьждениа вѣры, и милосердой Богородици надѣявшися, двигнухся с мѣста того, на немъже стоях, молитву дѣяхь. И придох, пакы со влазящими примѣсихся, и не бѣ уже отриющаго мене, никогоже возбраняющаго мене нѣсть въ церковь внити. Приятъ же мя трепетъ и ужасъ, и, въсклонся, стрясохся. Потомь же дошедши ми дверий, затвореных прежде, и бес труда внидох внутрь. Сподоблена же бых видѣниа честнаго и животворящаго креста, и видѣх тайны Божиа, и како готовъ есть приимати кающаася, падши же на земли и святое древо цѣловавши, изыдох, текущи, хотящи быти у поручници моей.

И когда сказала я это, то, словно бы некую весть получив, ощутила, как разгорается во мне вера, и с надеждой на милосердную Богородицу шагнула с места того, на котором стояла, молясь. И направилась снова в церковь, смешавшись с входящими, и уже не было никого, кто оттолкнул бы меня, никого, кто бы помешал мне войти в церковь. Охватил меня трепет и ужас, и поклонилась я, вся дрожа. Потом дошла я до дверей, прежде для меня закрытых, и без труда вошла внутрь. И сподобилась увидеть честной животворящий крест и познала тайну Божию и то, как готов Он принять кающегося, упала на землю и поцеловала святое древо, и вышла, ибо хотела быть подле поручительницы моей.

Придох же на мѣсто, на немже обручение исписано бысть рукописание,[12] и колѣни поклонивши пред иконою пресвятыа Богородица дѣвы, сими словесы начах глаголати сице: “Ты убо Богородице Владычице, благословеннаа госпоже! Твое на мнѣ человѣколюбие, тебе не омръзити мое моление, недостойныа. Видѣх славу, юже въ правду, не презри мя, блудници. Слава Богу, приемлющему тобою покаание грѣшных. Что бо имам боле помыслити ли вѣщати, грѣшница сущи? Время есть уже, Владычице, свершениа обѣщаниа, и поручение поручих. И нынѣ, амо же велиши, настави мя. Нынѣ паче ми буди учитель ко спасению, водящи на путь спасениа”. Си словеса глаголющи ми, абие же слышах глас, глаголющь ми издалеча: “Иерданъ аще преидеши, добръ покой обрящеши”. Азъ же глас той слышах и емши вѣру, яко мене ради бысть глас сий, плачющи, въскричах и к Богородици възопих: “Госпоже Богородице, не остави мене!”

Пришла я на то место, на котором клятва моя как бы была запечатлена, и, колени преклонив перед иконой пресвятой Богородицы девы, обратилась к ней с такими словами: “Ты, Богородица Владычица, благословенная госпожа моя! Твое ко мне человеколюбие в том, что не показались тебе отвратительными мольбы мои, недостойной. Увидела я воистину твою славу, не презрела меня, блудницу. Слава Богу, через тебя принимающего покаяние грешных! О чем еще могу я, грешница, подумать, о чем сказать? Настало уже время, Владычица, свершить мне обещанное и поручение твое принять. И теперь повели мне и напутствуй меня. С этих пор будь мне наставницей к спасению, ведя на путь спасения”. Едва произнесла я эти слова, как услышала голос, доносящийся издали: “Если Иордан перейдешь, то обретешь полный покой”. Я же, тот глас услышав и поверив, что ко мне обращен был тот глас, заплакала, запричитала и возопила к Богородице: “Госпожа Богородица, не оставь меня!”

И сице вопиющи, изыдох ис притвора церковнаго и быстро идох. Видѣв же мя единъ идущу и три мѣдници далъ ми, рекь: “Возми, мати моа!” Аз же, вземъ, купих 3 хлѣбы, въспросих же продающаго хлѣбы: “Человѣче, куды есть путь на Иерданъ?” Увѣдавши путь на ту страну, изыдохь, текущи, и идох по пути, плачющи и путь свершающи, день кончах. Бѣ бо 2-й час дни, егда крестъ видих и, заходящу солнцу, доидох церкви святаго Иоанна Крестителя, бывшюю близъ Иердана. И церкви поклонившися, снидох на Иерданъ, и лице и руци умывши от святыа воды и пречастихся пречистых тайнъ и животворящих во церкви Предт(е)чевѣ, и полъ хлѣба единого снѣдох, и от воды Иерданскыа пивши, и на земли той нощи поспах. Наутриа же обрѣтох корабль, приѣхавъ на ону страну Иердана, и паки молихся Богородици наставници: “Настави мя, Госпоже, яко самой ти угодно есть”. Поидохь же в сию пустыню. И оттоле и до днешнего дне “удалихся бѣгающи, в сей пустыни въдворяющися, чаахъ Бога, спасающаго мя от премоганиа душа и буря”,[13] обращающи ми ся к нему».

И так, рыдая, вышла из притвора церковного и быстро пошла. Увидел меня, идущую, некто и подал мне три медяка, сказав: “Возьми, мать моя!” Я же, взяв их, купила три хлебца и спросила продававшего хлеб: “Человек, скажи, где дорога на Иордан?” Узнав дорогу в ту сторону, вышла <из города> и быстро пошла по дороге, плача, и в пути провела весь день. Был уже второй час дня, когда увидела крест и уже на заходе солнца дошла до церкви святого Иоанна Крестителя близ Иордана. И поклонившись церкви, спустилась к Иордану и, омыв лицо и руки святой водой, причастилась пречистых и животворящих тайн в церкви Предтечи, и съела половинку хлебца, и испила воды из Иордана, и ту ночь проспала на земле. Наутра же, найдя ладью, переехала на другой берег Иордана и снова помолилась Богородице-наставнице: “Научи меня, Госпожа, как тебе самой будет угодно”. И пошла в эту пустыню. И с тех пор и до сегодняшнего дня “удалилась, скитаясь в этой пустыне, надеясь на Бога, спасающего меня от волнений душевных и бурь, меня, обратившуюся к нему”».

Рече же Зосима к ней: «Колико лѣтъ есть, отнелѣже в пустыню сию въдворися?» Она же рече: «Мню, яко 40 и 7 лѣтъ есть, отнелѣже изыдох от Святаго града». Рече же Зосима к ней: «Что обрѣте или что обрѣтаеши пищу себѣ, о госпоже моа?» Она же рече: «Полъ третиа хлѣба принесох от Иердана, иже помалѣ окамениша, иссохше, и мало ядохъ от нихь, многа лѣта пребывах о нихь». Рече же Зосима: «Како ли же без болѣзни пребысть толика лѣта, никакоже пакости приемлющи от незапнаго прѣложениа?» Рече же она: «Мене нынѣ въспросилъ еси, авва Зосима, аще убо въспомяну вся тѣ напасти, яже престрадах, и помышлениа, яко сътвориша ми ся пакости, боюся, егда паки тѣми же осквернена буду». Рече Зосима: «Госпоже моа! Ничтоже не остави, молю ти ся, егоже не исповѣси ми, и единою начала еси, тѣмъ все изглаголи».

Сказал же ей Зосима: «Сколько же лет прошло с тех пор, как ты в пустыню эту пришла?» Она же отвечала: «Думаю, что 47 лет минуло, как вышла я из Святого города». Спросил Зосима ее: «Что же нашла и что находишь в пищу себе, о госпожа моя?» Она же отвечала: «Два с половиной хлебца принесла я с той стороны Иордана, которые понемногу зачерствели и высохли, и понемногу вкушала от них, находясь здесь многие годы». Сказал же Зосима: «Как же не болея пробыла ты столько лет, никаких невзгод не испытав от внезапной перемены жизни своей?» Она же отвечала: «Меня теперъ спрашиваешь ты, отче Зосима, но если я вспомню о всех тех напастях, которые перенесла, и мыслях, которые ввергали меня в соблазны, то боюсь, что снова ими же осквернена буду». Сказал Зосима: «Госпожа моя! Ничего не утаи, молю тебя, ничего не скрой от меня, и раз уж начала, то обо всем и поведай».

Она же рече ему: «Вѣру ими ми, авва Зосиме, 16 лѣт створих в пустыни сей, аки съ звѣрми лютыми, с своими помышленьми боряся. Егда начах пищу сию приимати, абие хотяше ми ся мясом и рыбам, яже бѣ иже въ Египтѣ. Хотяше ми ся вину, любимому мною, много бо вина пиях, егда бѣх в миру. Здѣ же ни воды имѣюще вкусити, и лютѣ распаляхся, бѣды не трьпях. Бывше ми желание любодѣянных пѣсней лютѣ, яко възмущающися на пѣсни бѣсовьскыа, яже навыкох в мирѣ. Абие же прослезающися и вѣрою в перси своа биющи, въспоминающи завѣты, яже створих, в пустыню сию влазящи, и мысль, юже имѣх ко иконѣ святыа Богородица, поручници моей. И у ней плакахся и молихся отгнати ми помышлениа, тающи оканную ми душу. Егда же ся доволно бых наплакалася и в перси умилено билася, тогда свѣтъ видях, всюду облистающи мя, и тишина велиа в бурениа мѣсто бываше ми. И помышлениа, рѣющаа мя на любодѣание <...> како ти, авва, исповѣм? Огнь въ окаяннем ми разжигашеся сердци и всю распаляше на желание прилѣпа поостряше. Абие же, егда таковии въ помышление прихожаше ми, помѣтахся на земли и слезы проливах, мнящи, яко сама поручница ми стоит и истязает мя, яко преступльши завѣты, и муку за преступление дающи. Не бых въстала от земнаго повержениа, аще бысть ключило день и нощь, дондеже сладкый онъ свѣтъ осиалъ бы и пакости отгналъ. То уже (...) съвѣсть мою к поручници непрестанно возводях, просящи у нея помощи, приемлющи ми бѣду. Бысть же ми помощница и покаанию поспѣшница. И тако кончах 16 лѣтъ, бѣды тмами приемлющи. Оттолѣ до днешняго дне помощница та всегда помогаеть ми».

Она же сказала ему: «Поверь мне, авва Зосима, 16 лет пробыла я в этой пустыне, словно со зверями лютыми борясь со своими помыслами. Когда стала эту пищу употреблять, то хотелось мне мяса и рыбы, как бывало в Египте. Хотелось мне вина, любимого мною, много ведь пила вина, когда жила в миру. Здесь же и воды не могла напиться и приходила в ярость, не в силах терпеть лишения. Одолевали меня страстные желания петь разгульные песни — влекло меня к песням бесовским, к которым привыкла в миру. Но затем, прослезившись, в порыве благочестия била себя в грудь и вспоминала обеты, которые дала, входя в эту пустыню, и мысли, с которыми обращалась к иконе святой Богородицы, поручительницы моей. И жаловалась ей и молила ее отогнать от меня помыслы, иссушившие окаянную мою душу. Когда же я долго плакала и в рвении била себя в грудь, тогда вдруг виделся мне повсюду свет, меня озаряющий, и бурю сменяла тишина великая. И как тебе, авва, расскажу о помышлениях моих, побуждавших меня к любодеянию? Огонь разгорался в моем окаянном сердце и всю меня распалял и порождал во мне плотские желания. Но едва такие мысли приходили ко мне, тут же бросалась я на землю и заливалась слезами, думая, что сама поручительница моя стоит рядом и истязает меня за то, что преступила я обеты, и за проступок этот обрекает на страдания. И не вставала бы я с земли, если бы пришлось, и день и ночь, пока не озарял меня блаженный свет и отгонял все мерзости. И постоянно душу свою перед поручительницей моей очищала, прося у нее помощи в постигшей меня беде. Была же она моей помощницей и побуждала меня к покаянию. И так провела я 16 лет, претерпевая бесчисленные беды. С тех пор и доныне помощница та всегда помогает мне».

Рече же Зосима к ней: «Да не потребовала ли еси уже пища и одежа?» Она же отвѣща: «Хлѣбы убо оны скончавши въ 16 лѣт, якоже рѣх ти, и питана бых зелиемь и былиемь и прочим, сущим в пустыни сей. Ризы же, в нихже бѣ прешла Иерданъ, раздравшеся и распадошася. Многу же бѣду от зимы и от зноя пострадах, солнцемъ горящи и мразомъ омерзающи и трясущися. Тѣмьже множицею, падши на земли, лежахь бездушна и недвижима, множицею съ различными напастьми и бѣдами и мысльми боряхся. И оттолѣ и до днешняго дне сила Божиа многообразнаа грѣшную мою душу и тѣло мое съблюде. Помышляющи бо токмо, от толика зла избави мя Господь, пищу неизѣдаемую имам, упование спасения моего, питаюся и покрываюся глаголомь Божиимь, съдръжащимъ всячьскаа, “не о хлѣбѣ бо едином живъ будеть человѣкъ”,[14] “зане не имяху покрова, то камениемъ ся облекоша”[15] елико их съвлечеся грѣховныа ризы».

Сказал же ей Зосима: «А не нуждалась ли ты в пище и одежде?» Она же отвечала: «Когда хлебцы те кончились за 16 лет, как уже говорила я тебе, питалась я растениями и травами, и прочим, что находила в пустыне этой. Одеяния мои, в которых я перешла Иордан, изодрались и истлели. Многие тяготы претерпела я от холода и от зноя, солнцем опаляема и в морозы замерзая и дрожа. Поэтому не раз, упав на землю, лежала я, бесчувственная и неподвижная, многократно борясь с различными напастями, бедами и помыслами. И с тех пор и до нынешнего дня сила Божья разными путями хранила грешную душу мою и мое тело. И только думаю я: от какого зла избавил меня Господь, ибо имею я пищу неистощимую, надежду на спасение мое, питаюсь и одеваюсь словом Божьим, все в себе содержащим, ибо “не хлебом же единым жив будет человек”, и “если не имею покрова, то камнем оденусь”, ибо совлекла с себя греховные одежды».

Слышавъ же Зосима, яко словеса книжнаа помяну от Моисея и от Иева и от псалмовъ,[16] рече к ней: «Неси ли ся учила, госпоже моа, книгам и псалмомъ?» Она же, слышавши, осклабися и рече к нему: «Ими ми вѣру, отче, не видѣх иного человѣка отнелѣже Иерданъ преидох, токмо твое лице днесь, ни звѣрина, ни иного животнаго. Книгам же николиже учихся, ни поющаго николи же слышах, ни чтущаго. Но слово Божие живущее, то учить разуму человѣка. До здѣ конець моеа повѣсти. И нынѣ заклинаю тя въплощениемь словеси Божиа, моли за мя, блудницу, Господа ради».

Услышав, что употребляет она слова книжные — от Моисея, от Иова и от псалмов, — спросил ее Зосима: «Не училась ли ты, госпожа моя, грамоте и псалмам?» Она же, услышав это, улыбнулась и отвечала ему: «Поверь мне, отче, не видела я ни одного человека, с тех пор как перешла Иордан, только твое лицо вижу сегодня, не видела ни зверя, ни какого-либо живого существа. Грамоте же никогда я не училась, и не слышала никогда ни поющего, ни читающего. Но слово Божье живое наставляет человека уму-разуму. На этом я и окончу свой рассказ. И теперь заклинаю тебя воплощением слова Божьего: молись за меня, блудницу, Господа ради».

Сице же рекши той и словеса докончавши, хотѣ паки поклонитися старцу, старець же съ слезами възъпивъ: «Благословенъ Богъ, творяи велиа страшна и дивна, славна же и неизреченна, имъже нѣсть числа! Благословенъ Богъ, показавый ми, елико даруеть боящимъся его! Воистину убо не оставилъ есть боящихся тебе, Господи!» И хотѣ паки поклонитися ей. Она же, емши старца, не дасть ему поклонитися и рече к нему: «Вся, еже слышалъ еси, отче, заклинаю тя Иисус Христомь, Богомъ нашим, никомуже изглаголати, дондеже Богъ возмет мя от земля. Нынѣ же иди с миром, и паки же въ преидущее лѣто узриши мя. Сътвори же Господа ради, еже ти заповѣдаю: в пост придущаго лѣта не преходи Иердана, якоже обычай имате в монастыри». Дивляше же ся Зосима, слышавъ, яко и чинъ монастырьский возвѣсти ему, ничтоже ино не глаголаше, нъ точию: «Слава Богу, дающему велиа любящим его». Она же рече: «Пребуди убо, яко рекох ти, авва Зосиме, в монастыри. И хотящу ти изыти, не лѣт ти будет. Во святый же Великий четверток, тайныа вечеря, вложи в сосуд святый от животворящаго тѣла и крови Христа Бога нашего и принеси ми. И пожди мене на том полу Иердана, сущим близъ вселенныа, да, пришедши, причащуся святых таинъ. Отнелѣ же бо причастихся их въ церкви Предтечевѣ и Ерданъ преидох, то не прияхь и доселѣ священиа того и нынѣ желаю причаститися имъ. Тѣмьже молю ти ся, не ослушайся моего гласа, но принеси Божиа животворящиа тайны, в он же час Господь ученикы Божиа вечеря причастникы створи. Игумену же Иоанну манастыря, в немъже живеши, рци: “Внимай себѣ и стаду своему”,[17] едина бо суть та и творимаа дѣла требующа исправлениа. Но не хощу, да речеши ему се нынѣ, но егда Господь повелить ти». Си глаголавши, старцу рекши: «Моли за мя», паки в нутрънюю пустыню иде. Зосима же, поклонився и цѣловавъ мѣсто, на немъже нози ея стояста, давъ хвалу и славу Богу, возвратися, хваля и славя Христа, Бога нашего. Прешед же пустыню, прииде в монастырь, в немже и друзии мниси возвращахуся.

Когда сказала она так и речь свою закончила, хотела снова поклониться старцу, но старец со слезами возопил: «Благословен Бог, творящий великое, и страшное, и дивное, славное и несказуемое, чему нет числа! Благословен Бог, показавший мне, сколько дарует он боящимся его! Поистине, Господи, не оставляешь ты, боящихся тебя!» И хотел снова ей поклониться. Она же, ухватив старца, не дала ему поклониться и сказала: «Все, о чем слышал ты, отче, заклинаю тебя Иисусом Христом, Богом нашим, никому не рассказывать до тех пор, пока Бог не возьмет меня от земли. Ныне же иди с миром и на следующий год снова увидишь меня. Сделай же, Господа ради, то, о чем тебя попрошу: в пост будущего года не переходи через Иордан, как это в обычае вашего монастыря». Удивился Зосима, что сказала она ему об уставлении монастырском, но ничего другого не произнес, только: «Слава Богу, многое дающему любящим его». Она же продолжала: «Оставайся же, как сказала я тебе, отец Зосима, в монастыре. И когда захочешь ты из него выйти, то не сможешь этого сделать. В святой же Великий четверг, в день тайной вечери, вложи в святой сосуд от животворящего тела и крови Христа, Бога нашего, и принеси мне. И подожди меня на том берегу Иордана, который ближе к селениям, чтобы могла я прийти и причаститься святых таинств. С тех пор как причастилась в церкви Предтечи и перешла Иордан, доселе я не приобщалась и теперь хочу причаститься. Поэтому прошу тебя, не ослушайся слов моих, а принеси от Божьей животворящей тайны в тот час, когда Господь учеников Божьих на вечере причастниками сотворил. Иоанну же, игумену монастыря, в котором ты подвизаешься, скажи: “Следи за собой и стадом своим”: в совершаемых вами делах есть и такие, что требуют исправления. Но не хочу, чтобы ты сказал ему об этом сейчас, но лишь когда повелит Господь». Сказав это, старцу промолвив: «Молись за меня», она снова удалилась в глубь пустыни. Зосима поклонился и поцеловал то место, на котором стояли ноги ее, воздал хвалу и славу Богу и возвратился, хваля и прославляя Христа, Бога нашего. Пройдя через пустыню, пришел он в монастырь в тот же день, когда возвращались и другие монахи.

В то же лѣто умолча, не смѣа никомуже изрещи, яже видѣ, в себѣ Бога моляше показати ему желаемое видѣние. Скорбяше же, помышляя долготу лѣта, хотя, дабы единѣмь днемь минуло все лѣто. Егда же приближися время святаго поста 1-я недѣля, по обычью монастырьскому <...> прочии изыдоша мниси, поюще, сего же недугъ ятъ огненый, и оста в манастыри, Помяну же Зосимъ реченое ему преподобною, яко «хотящу ти изыти и не лѣтъ ти будет». И не по мнозѣх днехъ исцѣлѣ от недуга. И пребысть в манастыри.

В этом году он обо всем умолчал, не смея никому рассказать о том, что видел, и в душе молил Бога еще раз показать ему желанное. Печалился он и тяготился продолжительностью года, желая, чтобы минул он как один день. Когда же настало время первой недели Великого поста и по обычаю монастырскому все прочие монахи вышли <из монастыря> с песнопениями, слег Зосима в горячке и остался в монастыре. Вспомнил он, что сказала ему преподобная: «Захочешь ты выйти и невозможно тебе будет». И через несколько дней выздоровел от недуга. И пребывал в монастыре.

Егда же возвратишася мниси, приближи же ся вечеръ тайныа вечеря, створи же повелѣное ему и вложи в малу чашицу от святаго тѣла и крови Христа Бога нашего. Възложи же на блюдо мало смоквий и сущии от финикъ и мало ляща мочены. И иде вечеръ зѣло и седѣ на брезѣ Иердана, ждыи преподобныа. Медлящи святѣй, Зосима же воздрѣмася, но прилѣжно зря в пустыню, хотя видѣти желание свое. И глаголаше в себѣ старець: «Егда убо недостояние мое възбрани ей приити, еда ли, пришедши ей убо и не обрѣтши мене, возвратися». Сице же глаголя, воздохнувъ, прослезися и очи свои возвед на небо, моляше Бога, глаголя: «Не лиши мене, Владыко, паки видѣти еа, да не отиду тощь, своа грѣхи нося на обличение мое». Сице же съ слезами молився, во иную мысль впаде, рекъ: «Что убо будеть, аще приидеть, а корабля нѣсть, да како Иерданъ преидет и ко мнѣ, недостойному, приити? Увы мнѣ, кто мя в правду лишилъ таковаго добра?»

Когда же возвратились монахи, и настал день тайной вечери, сделал Зосима, что было повелено ему — положил в небольшую чашку святого тела и крови Христа, Бога нашего. Положил на блюдо немного инжира и фиников и немного чечевицы моченой. И поздним вечером пошел и уселся на берегу Иордана, ожидая преподобную. Но святой все не было; Зосима же подремывал, однако пристально вглядывался в сторону пустыни, мечтая увидеть желаемое. И сказал сам себе старец: «А что если прегрешения мои препятствуют ей прийти, или же пришла она и, меня не найдя, возвратилась?» Говорил он так, вздыхая, и прослезился, и, глаза свои возведя на небо, молил Бога со словами: «Не лиши меня, Владыка, <возможности> снова увидеть ее, чтобы не ушел я отсюда ни с чем, укоряя себя за свои прегрешения». Пока он так молился со слезами, другая мысль пришла ему на ум, и сказал он себе: «Что же будет, если придет она, а ладьи не окажется, чтобы переплыть Иордан и прийти ко мне, недостойному? Увы мне, кто же меня и вправду лишил такого блага?»

Сице же помышляющу старцу, и се преподобнаа жена приде, об онъ полъ Иердана ста, отнюду же идяше. Зосима же, въставъ, радуяся и веселяся, славя Бога, и еще же бѣ в нем мысль, яко не можеть Иерданъ преити. И, възрѣвъ же, видѣ ю (пресвѣтла бо бѣ нощь луною), знамениемь крестным Иерданъ знаменавши, и верху воды легко ходящу и к нему идущу. Оному же хотящу поклонитися ей, и возбрани ему, вопиющи, еще на водѣ ходящи: «Что твориши, авва, иерѣй сы, нося тайны Божиа». Слѣзши же ей с воды, рече старцю: «Благослови, отче, благослови!» Он же отвеща ей с трепетом, и ужасъ бо его приатъ о предивнем его видѣнии. И рече: «Воистину не ложь есть Богъ рекыи: “Подобитеся Богу,[18] якоже възможно есть очищающися”». И рече: «Слава тебѣ, Христе Боже, показавыи ми рабою своею, колико убо есмь далече от свершениа». И се рекшу ему, повелѣ ему жена глаголати: «Вѣрую въ единого Бога» и «Отче нашь». И кончани бывши молитвѣ, цѣлова ю старець въ уста. Причастивъ же ся святых тайнъ, на небо руцѣ воздѣвши, въздохнувъ, прослезися и рече: «Нынѣ отпущаеши рабу свою, Владыко, по глаголу твоему с миром, яко видѣсте очи мои спасение твое, еже еси уготовалъ пред лицем всѣхъ людий».[19]

Так размышлял старец, но вот преподобная жена пришла и остановилась на том берегу Иордана, откуда пришла. Зосима же встал, радуясь, и веселясь, и славя Бога, но его не оставляла мысль, что не сможет она Иордан перейти. И, взглянув, увидел <была очень светлая лунная ночь>, что она, осенив Иордан крестным знамением, легко пошла по верху воды и приблизилась к нему. Когда же Зосима собрался поклониться ей, запретила ему, еще когда шла по воде, воскликнув: «Что творишь, авва, ведь ты иерей, носящий святые дары!» Сойдя с воды, сказала она старцу: «Благослови, отче, благослови!» Он же отвечал ей с трепетом, и ужас охватил его от увиденного им чуда. И сказал он: «Поистине правду возвестил Бог, говоря: “Уподобитесь Богу, очищаясь <от греха> как только возможно”». И добавил: «Слава тебе, Христе Боже, показавшему мне на примере своей рабы, насколько я далек от совершенства». И когда сказал он так, велела женщина ему читать «Верую в единого Бога...» и «Отче наш». И после молитвы, поцеловал ее старец в уста. Причастившись святых тайн и к небу руки воздев, вздохнула она и сказала: «Ныне отпускаешь рабу свою, Владыка, по словам своим с миром, ибо видели глаза мои спасение твое, которое ты уготовал пред лицом всех людей».

И паки рече къ старцу: «Еще, авва Зосиме, и другое мое желание скончай. И иди нынѣ в манастырь свой, миром Божиим хранимь, и въ приидущее лѣто прииди в потокъ, идеже прьвѣе бесѣдовахове, прииди убо, Господа ради, прииди, и паки же узрѣши мя, якоже хощеть Господь». Он же отвѣща к ней: «Аще бы ми възможно въслѣд тебе ходити и зрѣти присно честнаго ти лица». Паки же рече к ней: «Послушай же единого молениа старца и мало от пища, юже принесохь ти, вкуси». И егда се изрекъ, показа ей блюдо, еже ношаше. Она же концемь прьста прикоснуся, три зерна вземши. И рекши: «Доволѣеть се благодати духовнѣй, хранящи естество душа нескверно». И паки рече къ старцу: «Моли, Господа ради, моли, и мое окаание поминай всегда». И онъ поклонися пред ногама еа. И повелѣ ей молитву творити о церкви, и о цари и себе ради. Молився съ слезами, въспять возвратися. Старець же, стеня и рыдаа, не смѣяше бо удержати неудръжаемыа. Она же, паки знаменавши Иерданъ, преиде врьху воды, якоже рече. Старець же возвратися с радостию и страхомъ одръжим, зазираа себе, скорбя же и о семъ, яко имени преподобныа не увѣдал, обаче надѣяшеся получити въ преидущее лѣто.

И снова обратилась к старцу: «Еще, авва Зосима, и другое мое желание исполни. Иди сейчас в монастырь свой с миром, Богом хранимый, а на следующий год приходи на тот поток, где прежде с тобой беседовали, приди же, Господа ради, приди и снова увидишь меня, как хочет того Господь». Он же отвечал ей: «Если было бы возможно мне вслед за тобой ходить и постоянно видеть честное твое лицо!» И снова обратился к ней: «Исполни одну просьбу старца и вкуси немного пищи, которую я принес тебе». И, сказав это, показал ей принесенное блюдо. Она же концом пальца прикоснулась и взяла три зерна <чечевицы>. И сказала: «Достаточно этого для благодати духовной, которая хранит чистое естество души», И снова сказала старцу: «Молись за меня, Господа ради, молись и всегда вспоминай о греховности моей». Он же поклонился ей до земли. И попросил ее помолиться о церкви, и о царе, и о себе самом. Помолившись со слезами, она возвратилась назад. Старец же стенал и рыдал, но не смел удерживать неудержимую. Она же, снова осенив знамением Иордан, перешла его по верху воды, как уже говорилось. Старец же возвратился с радостью и страхом одержим, коря себя и печалясь о том, что не узнал имени преподобной, но надеялся узнать его на следующий год.

Лѣту же минувшю, прииде Зосима паки в пустыню по обычаю, течаше на предивное видѣние. Ходивъ же по пустыни и дошед знамениа единого ищемаго мѣста, и глядаше на десно и на шюе, яко ловець хитрый узрѣл, гдѣ бѣ сладкый ловъ. Егда же ниоткуду ничтоже не увидѣ, нача въпити и плакатися, и очи возвед на небо, моляшеся съ слезами, глаголя: «Покажи ми, Владыко, скровище некрадомое, еже в пустыни сей скрылъ еси, Господи. Покажи ми, молюся, плотнаго ангела, емуже не бѣ достоинъ всь миръ». И сице плача, моляся, доиде мѣста поточнаго и, ставъ на брезѣ, видѣвъ на въсточнѣй странѣ преподобную мертву, и руцѣ, яко подобаше, связанѣ, на въстокъ лицем зрящу. Он же, текъ, слезами божествѣнеи нозѣ еа умы, не смѣаше телеси ея прикоснутися.

Когда же минул год, пришел Зосима снова в пустыню, как было в обычае, и поспешил увидеть предивное. Бродя по пустыне, увидел он приметы того самого разыскиваемого им места, и стал озираться направо и налево, словно искусный охотник, ищущий, где бы уловить желаемую добычу. Когда же нигде ничего не увидел, то начал причитать и плакать, и глаза возвел к небу, молясь со слезами и говоря: «Покажи мне, Владыка, сокровище некрадомое, которое скрыл ты, Господи, в пустыне этой. Покажи, молю тебя, ангела во плоти, которого не достоин весь мир». И так плача и молясь, дошел до того потока и стал на берегу. И увидел на восточной его стороне преподобную, лежащую мертвой, и руки ее связаны были, как подобает, и к востоку обращено было лицо. Он же, подбежав, слезами умыл божественные ее ноги, не смея и прикоснуться к ее телу.

Плакав же ся долго и псалмы испѣвъ, подобныа времени тому, и створи молитву погребалную. И рече к собѣ: «Подобает ли убо тѣло сея преподобныа погрести, егда убо се не угодно ей будеть?». И сице глаголя, видѣвъ возглавие ея написано на земли сице: «Погреби, авва Зосиме, тѣло убогиа Мариа на сем мѣстѣ, вдай же прьсть персти, за мя же Господа ради молися. — Умерши же ей мѣсяца марта по-египетьскы, римски же априль въ 1,[20] в самую ту нощь спасеныа муки, причащениа Божиа тайны вечеря». Сия убо писаниа прочетъ старець, первие убо помышляше, кто есть писавыи се. Она бо рече, яко не вѣдяше книгь. Обаче радъ бысть, яко имя преподобныа увѣдавъ. Разумѣ бо, яко егда на Иерданѣ пречистых тайнъ причастися, единем часомъ претече толикъ путь, абие къ Господу отиде.

Долго плакал он и пел псалмы, подобающие этому случаю, и сотворил молитву погребальную. И сказал сам себе: «Подобает ли тело преподобной предать погребению, вдруг как это неугодно ей будет?» И пока он так размышлял, обнаружил, что в изголовье ее было начертано на земле: «Погреби, авва Зосима, тело убогой Марии на этом месте, верни прах праху, а за меня Господа ради молись. — Умерла же она месяца марта по-египетски, а по-римски — первого апреля, в самую нощь муки Спасителя после причащения от Божьей тайной вечери». Прочитав эту запись, старец прежде всего задумался: кто же написал это? Она же говорила, что не знала грамоты. Однако обрадовался он, что узнал имя преподобной. Понял он также, что когда на Иордане причастилась она пречистых тайн, то за один час преодолела весь путь и отошла к Господу.

Славяше Бога старець и омочаа слезами землю же и тѣло и рече: «Убогый Зосиме! Время есть уже повелѣное скончати, но како створиши копание, в руцѣ не имѣа ничтоже». И се рекъ и видѣ древце мало, близъ повержено. И вземь е, нача копати им. Суха же бывши земля, не слушаше старца, трудящася и копаше потяся, не могый что створити. Въздохнувъ велми от сердца и возрѣвъ, видѣ лва велика, предстояща близъ телеси преподобныа Мариа и нозѣ ея лижуща. И трепетенъ бысть Зосима, бояся звѣри. Паче же укрѣпися, помянувь рекшу преподобную, яко николиже звѣри видила есмь. Знамениемъ крестным знаменася Зосима, вѣру ятъ, яко невредимъ будеть от него силою лежащея. Левъ же начатъ радоватися старцу, точию образом не целуя старца. Зосима же рече ко лву: «О звѣрю! Понеже великаа сия повелѣ ми погрести тѣло свое, азъ бо старъ есмь, не могу копати, не имам бо мотыкы, и зѣло далече есть и не могу обратитися по ню, но створи ты копание нокты своими, и дадѣвѣ земли тѣло преподобныа». Абие же левъ, слово слышавъ, преднима ногама ископа ровъ, елико доволно тѣло преподобныа покрыти.

Прославил Бога старец и, орошая слезами землю и тело, говорил: «Несчастный Зосима! Уже настало время свершить, что повелено, но как тебе копать, не имея ничего в руках?» Сказав это, заметил он небольшой обломок деревца, валявшийся неподалеку. И, взяв его, начал копать. Но сухая земля не поддавалась трудившемуся старцу, он вспотел, копая, но ничего не мог сделать. Глубоко вздохнул он и, оглякувшись, увидел огромного льва, стоящего над телом преподобнойМарии и лижущего ее ноги. Затрепетал Зосима, испугавшись зверя. Затем, однако, успокоился, вспомнив, как говорила ему преподобная, что никогда не видела ни единого зверя. Осенив себя крестным знамением, Зосима обрел надежду, что благодаря силам, исходящим от лежащей, останется он невредим. Лев же изъявлял приязнь к старцу, только что не целуя его. Зосима тогда сказал льву: «О зверь! Так как великая эта жена велела мне похоронить тело свое, а я стар и не могу копать, ибо нет у меня мотыги и очень далеко мне за ней идти, но покопай ты когтями своими, и предадим земле тело преподобной». Лев же, услышав эти слова, передними лапами выкопал ровик, достаточный, чтобы можно было прикрыть землей тело преподобной.

Погребе же ю старець, слезами омочивъ тѣло ея и много молився ей за вся молитися, и покры тѣло еа землею, наго суще, ничтоже иного имуща, но точию ону ризу раздраную, юже поврьже Зосима. И тогда отидоста оба: левъ же убо в пустыню, яко овча, идяше, Зосима же в манастырь възвратися, благословя и хваля Христа, Бога нашего. И, пришед в манастырь, всѣмь мнихом исповѣда, яже видѣ и яже слыша от нея, и ничтоже от них не утаи. Дивиша же ся мниси, слышаще величиа Божиа и съ страхом и любовию творяще память преподобныа Мариа. Иоанъ же игуменъ обрете в манастыри едина дѣла, требующи исправлениа, яже бѣ рекла преподобнаа. Умре же Зосима в том манастыри мало не ста лѣтъ.

Похоронил ее старец, слезами омочив тело ее, и много просил ее, чтобы она за всех молилась, и засыпал землею тело ее нагое, ничем другим не прикрытое, кроме той ризы разодранной, которую когда-то бросил ей Зосима. И тогда разошлись оба: лев в пустыню побрел словно овца, Зосима же возвратился в монастырь, славя и хваля Христа, Бога нашего. И, придя в монастырь, рассказал всей братии, что видел и что услышал от нее, ничего от них не утаив. Удивлялись монахи, слыша о величии Божьем, и со страхом и любовью поминали преподобную Марию. Иоанн же игумен обнаружил в монастыре то, что требовало исправления, как сказала преподобная. Умер же Зосима в том монастыре едва ли не ста лет.

Осташа же мниси на том мѣстѣ, без сего же писаниа, сиа словеса глаголюща ползы ради слышащим. Аз же без писаниа прияхь и написавъ предахь, и недовѣдый, аще инѣи написали суть житие преподобныа и выше мене вѣдуще, яже о таковыхь, на умъ мой приидоша, обаче якоже възмогох, тако и написавъ. Богъ, творяи велиа чюдеса и дая великиа дары прибѣгающим к нему, да дасть мзду чтущим а и послушающим, и повелѣвшему написати повѣсть сию, да сподобить я части достойныа сея блаженныа Мариа, о нейже повѣсть си есть, съ всѣми угодившими ему от вѣка видѣниемь и дѣлы. Дадимь же убо и мы славу Богу, царю вѣчному, да и нас сподобить милость обрѣсти в день Судный. О Христѣ и Спасѣ, о Господѣ нашем, емуже подобает всяка слава, честь и покланянье.

Оставшиеся же там монахи без записанного предания рассказывали обо всем на пользу слушающим. Я же, устный рассказ этот услышав, передал его письму и не ведаю, чтобы кто-то другой написал житие преподобной лучше, чем я, — о таковых мне не приходит на ум — однако я как смог, так и написал. Бог, творящий великие чудеса и даруя великие дары приходящим к нему, пусть ниспошлет благодеяние читающим его и слушающим и повелевшему записать повесть эту, чтобы сподобиться хотя бы части достоинств этой блаженной Марии, о которой рассказ этот, со всеми угождавшими Богу во все времена видом своим и делами. Воздадим же и мы славу Богу, царю вечному, чтобы и нас сподобил милость обрести в день судный. Христу и Спасу нашему, Господу нашему подобает вся слава, честь и поклонение.

[1] Тайну цареву добро ... преславно есть. — Тов. 12, 7. В этой библейской книге, в частности, рассказывается, как ангел исцеляет от слепоты праведника Товию.

[2] ... въспоминаа муку раба оного ... не створившаго. — Имеется в виду евангельская притча о нерадивом рабе (Мф. 25, 14—30), зарывшем в землю отданный ему господином на сохранение талант (крупная денежно-весовая единица), тогда как два других раба пустили сокровище в оборот и получили прибыль.

[3] ... еже пѣти присно. — Речь идет об одной из монашеских добродетелей — непрестанном распевании псалмов.

[4] ... якоже Авраамъ из дому отца своего ... — В Библии (Быт. 12, 1) говорится, что Бог повелел праотцу Аврааму покинуть вместе со своим родом Харран и переселиться в землю Ханаан.

[5] Господь — просвѣщение мое ...от кого ся устрашу. — Пс. 26, 1.

[6] ... праздьньство цвѣтное пришло есть церкви. — Цветное (Вербное) воскресение — воскресный день за неделю до Пасхи.

[7] ... дa обрящю милость въ день Судный. — 1 Иоан. 4, 17.

[8] ... на Воздвижение святаго честнаго креста ... — один из двунадесятых праздников, отмечаемый 14 сентября, в память об обретении (около 325 г.) Еленой — матерью Константина Великого, креста, на котором был распят Христос. В Иерусалимском храме находилась реликвия — часть этого креста.

[9] ... не хощет бо смерти грѣшьником ... обращениа моего. — Ср. Иез. 33, 11.

[10] ... да призовет грѣшникы в покаание ... — Ср. Мф. 9, 13.

[11] ... егоже ради кровъ свою ... дасть. — Ср. Ефес. 1, 7—8.

[12] ... на немже обручение исписано бысть рукописание... — Текст неясен. В переводе с греческого С. В. Поляковой: «прихожу туда, где скрепила свое обязательство».

[13] ... удалихся бѣгающи ... душа и буря ... — Ср. Пс. 54, 8—9.

[14] ... не о хлѣбѣ ... будешь человѣкъ ... — Мф. 4, 4.

[15] ... зане не имяху покрова ... ся облекоша... — Ср. Иов 24, 7—8.

[16] ... от Моисея и от Иева и от псалмовъ... — Зосима поражен, что Мария в своей речи цитирует Пятикнижие Моисея, библейскую книгу Иова и Псалтирь.

[17] Внимай себѣ и стаду своему ... — Деян. 20, 28.

[18] ... Подобитеся Богу ... — Ср. Ефес. 5, 1.

[19] Нынѣ отпущаеши рабу ... пред лицем (всѣхъ людий). — Ср. Лк. 2, 29—31. Слова в скобках добавлены по Евангелию XII в.

[20] ...мѣсяца марта по-египетскы ... априль въ 1... — В некоторых списках в соответствии с греческим текстом читается название месяца по коптскому календарю — «фармуфа». В Византии же применялся юлианский (римский) календарь.

Источник: 

Библиотека литературы Древней Руси / РАН. ИРЛИ; Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, А. А. Алексеева, Н. В. Понырко. – СПб.: Наука, 1999. – Т. 2: XI–XII века. – 555 с. http://lib.pushkinskijdom.ru/