Феномен щегольства в русской деревне конца 19-начала 20вв.

На «культуру щегольства» при изучении русского дворянства обратил внимание Ю. М. Лотман. Он призывал не подходить к анализу данного явления с позиций его критиков.2 Рассмотрение распространения среди россиян европейского «платья» в контексте теории диффузии дает возможность увидеть в «уродливой социальной аномалии» позитивный смысл и объяснить, с помощью щегольства пути заимствования новинок в одежде не только привилегированными модниками, но и народными (прежде всего крестьянскими) массами. Только после приобщения к ним последних следует ставить вопрос о переносе европейских инноваций в традиционный уклад жизни. Говорить о проникновении текстиля и отдельных элементов костюма применительно к Уралу можно, начиная с первой половины XIX в., а о приобретении европейским «платьем» позитивной, престижной функции — с середины этого столетия.

Изменения в ношении одежды сельскими жителями края в первой половине XIX в. видны из ответов на анкету Русского Географического общества 1848 г., например, из рукописи «Этнографические сведения о селе Чернавском Оханского уезда» А. Лепорского. В качестве явлений недавнего времени автор называет «склонность к щегольству», которая особенно была заметна в молодом поколении и «между» женщинами и «девицами». Их праздничный наряд изготовлялся только из покуп ных и качественных тканей: сарафаны с клиньями шились из шелка, ситца или китайки, косынки и платки — из шелка, «рукава» — из белого коленкора или ситца. Наряд дополняли красные или голубые башмаки. Судя по описанию, мужская часть населения не намного отставала от женской и предпочитала тулупы из «хорошего» сукна («от 5-ти до 10-ти руб. ассигнаций на аршин») или «из какой-либо бумажной материи», шелковые кушаки, поярковые шляпы, лосинные рукавицы и сапоги.

О сохранении «простоты» в одежде свидетельствовали следующие примеры: ношение мужчинами и женщинами зимой и летом по будням понитков или суконных полукафтаньев «поверх нижней одежды самой низкой своей работы»; а также неприятие «круглого» сарафана, одевать который «почиталось за грех». Однако главным тормозом диффузии инноваций оставалось традиционное отношение к костюму. Показателем того, что «модное» не получило еще позитивной смысловой нагрузки служит следующий рассказ А. Лепорского: «Здесь ничего не выиграет тот, кто к продавцу явится в отличной одежде и с хвастовскими ухватками, ибо каждый крестьянин твердо знает пословицу, что бывает у иного шапка в рубль, а щи — без круп. Почему вообще должно сказать, что ценят человека здесь по достатку, а не по одежде, часто случается видеть на торжках, что на гуртовой продаже, где скопляется множество народа в нарядных суконных кафтанах, продавец безмолвно сидит у своего товару и не обращает никакого внимания на стоящую вокруг его пеструю, щегольски одетую толпу. Но вдруг расступается толпа, является на сцену мужичок мизерного виду в сером поношенном понитке, в лопотцах и худенькой шляпенке. По виду, не знавши, заключишь, что это — один из беднейших крестьян, но как изумляешься, когда видишь, что продавец гуртового товара протягивает пришедшему ласково свою руку, заводит разговор о товаре, за сим следует сделка, бьют по рукам и по виду бедненький мужичек из-за пазухи вынимает кошелек туго набитый золотом». Примечательна и ремарка автора: «Таковые сцены здесь обыкиовенны».3

Спрос на фабричные «произведения» у такого населения был «крайне мал». «Вы редко увидите на здешнем крестьянине ситцевую рубашку или зипун фабричного сукна, а на крестьянке ситцевый сарафан,— писал в 1860 г. о сельской округе Чермозского завода М. Кирпищиков, — есть волости, где такая роскошь еще и не снилась деревенским щеголихам».4 В северных волостях Вятской губернии положение в это время было не многим лучше. «В виде праздничной одежды, — отмечал В. Я. Заволжский, — если не у всякого мужчины, то, по крайней мере, у каждой женщины есть хотя одна сорочка и пла- ток из бумажной фабричной ткани. Точно также относительно обуви всякий мужчина и женщина, хотя для торжественного для них дня брака стараются приобрссть для себя кожаную обувь».5 В 1870-е гг. жители еще одного северного района — Вишерского края — стали крыть «праздничные» шубы покупным сукном. Сарафаны у них «в последнее время» кроились «из ситца с оборками». Однако самую значительную эволюцию претерпели женские головные уборы: «На голове бабы носили раньше кокошники..., ныне же их носят мало, взамен их пошли моршни, то есть сшитые косынки из бумажной материи, ситца, а праздничные из шелка».6

Кроме объективных экономических препятствий диффузия инноваций «пробуксовывала» из-за традиционалистской критики. «Раскольничий» собор в деревне Сарабили в 1868 г., например, постановил: «мужчинам не носить ситцевых рубах, картузов, в короткой одежде в часовню не ходить, женщинам не кроить платьев и круглых (без клиньев) сарафанов». Эффективное соблюдение подобных запретов время от времени поддерживалось другими средствами воздействия на религиозную психику. По сообщению И. В. Змиева, летом 1863 г. «какая-то старая дева или вдова» распустила по селу Богородскому слух о том, что носить красную и вообще цветную одежду великий грех и тому, кто носит цветное, особенно красное, никакие грехи и никогда не простятся. Они приравнивались к последователям антихриста. Можно носить одежду только черную и белую. При этом женщина ссылалась на видение, бывшее ей по дороге из Кунгура. Жители «начали жечь, рубить, зарывать в землю свои ситцевые наряды», продавали их «за бесценок» татарам.7

Обвинения и ограничения «снизу» дополнялись «насмешками» «сверху». В. И. Немирович-Данченко, например, крайне отрицательно относился к случаям ношения кринолинов в уральской деревне. Население села Романова за два года до его приезда «предпочло» цивилизацию, «выражавшуюся в пении лакейских песен, в ношении "городских" платьев с талиями чуть не на затылке и шлейфами, хотя и ситцевыми, но в полулицы. Даже везде отмененный кринолин растопыривался на каждой местной красавице, воображавшей, что в нем-то вся сила и есть». «Тут у нас, какая вам скажу мадель (вместо мода) была. — Передавал он слова местных жителей. — Кармалинов этих не хватило, так на платья обручи подшивали. Так мы их с этого самого и прозвали ситцевые бочки!».8

Быстрее новинки проникали в праздничный гардероб сельчан. На контрасте между праздничной и будничной одеждой построил, например, свое описание костюма жителей села Травянского Челябинского уезда Оренбургской губернии И. Виноградов: «Мужик в будни неопрятен, грязен, в праздники щеголеват: зимой в суконном тулупе или полушубке, в дорогой мерлушьей шапке, летом в бумажном или суконном кафтане с полушелковой опояской, в плисовых шароварах, спускающихся за голенищи знатных кунгурских сапог. Женщины, особенно девицы, очень нарядны: шубки, крытые драпом или сукном, летом. полушелковые пальто с отделкой и шелковые сарафаны — не редкость». «Вообще, — заключал данный автор, — девицы не носят и в будни самодельщины, везде и всегда в фабричном».9 Тенденция к обновлению повседневной одежды пробивала себе дорогу с большим трудом и воспринималась кроме молодежи населением зажиточных торговых сел, например, такта, как Дедово (Исаево) в той же Оренбургской губернии. «Стремление к опрятности заметно и в одежде: грязнив: лаптей и не менее грязного полушубка на муясчине и еще грязнейшей понявы на женщине в Дедове, почти, не встретишь. Одеваются здесь или на манер зажиточных мещан, или хотя по-крестьянски, но чисто и прилично, а сапоги носят все», — писал о достижениях местной цивилизации В. Малмецкий. Праздничным костюмом мужчин был «польский» кафтан, или длиннополый сюртук, «редко» короткое пальто. Женщины носили «московский» сарафан, «многие и платье, сшитое, конечно, простым фасоном». Эти наряды делались из тонкого сукна, разноцветных ситцев или шерстяных материй.10 И. Удинцев также отмечал, что у женщин села Киргишанского, деревень Дубской и Нижней, которые были расположены ближе к г. Ирбиту, одежда была «более щеголеватой — шубы, пальто, платья, бурнусы, мантильи». В отдаленных же деревнях Азеевой, Гунинской, Фоминской довольствовались «более старинными» вещами — юбками, шугаями, дубасами.11

В последнее десятилетие XIX в. вытеснение изделий домашнего ткачества фабричными материалами и новыми видами одежды наблюдалось на Урале повсеместно. Среди деву- шек села Воздвиженского Оренбургского уезда «вошло в моду ношение кофточек и запонов, приготовляемых из покупного материала— ситца». Шушпаны, которые раньше составляли выходной наряд, молодое поколение начало «избегать», и они становились уделом взрослой части населения.12 В селе Нижнем соседнего Челябинского уезда женщины «уже как бы стеснялись собственных изделий, употребляя их только под нижнее белье, а верхнюю одежду изготовляли из разноцветных ситцев, покупаемых в куртамышских [Куртамыш — ближайшая слобода] лавках. Влияние моды и подражание городу в первую очередь сказывалось здесь на молодежи, которая «в мужской половине начинала носить пиджаки и сюртуки, а женщины — кофты и даже жакеты».13 Если на мужчинах в данной местности можно еще было увидеть холщовые рубахи и шаровары, то жители села Кирябинского соседнего Троицкого уезда, по наблюдениям современника, «без пиджака или сюртука и хороших сапог и на улицу не выходили».14 О сарафанах и лаптях здесь давно не было «и помину».

В первое десятилетие XX в. покрой костюмов и материал, из которого они «устраивались» продолжал изменяться. М. Горбушин, например, сетовал на забвение казаками поселка Брединского Оренбургской губернии традиций домашнего ткачества: «Старики сеяли еще лен, который, сказывают, родился хорошо. Многие женщины занимались тканьем холста, были порядочные мастерицы, теперь же из молодых женщин ткать никто не умеет; холстинных рубах не встретишь. «Красна» (ткацкие станки) сохранились у двух-трех старух, которые кроме холста, ткут еще половики и домашнее сукно. Все необходимые в казачьем быту вещи приготовляются из холста покупного, дорого стоящего и незавидного по качеству».15

Подробную эволюцию одежды в пореформенный период на примере истории отдельного поселения показал С. Коняхин «В образе жизни крестьян села Рождественки, — отмечал он, — до уничтожения крепостного права и после уничтожения его громадная разница. В первое время, т.е. во время «барщины», как на мужчинах, так и на женщинах, начиная с рубашки и кончая верхней одежей и обувью — все было самодельное, более носили из холста, причем белые рубахи с красными ластовицами для мужчин составляли предмет щегольства; о сапогах и говорить нечего; если и случались у кого сапоги, то владелец надевал их только в день своей свадьбы, да разве еще на Пасху; сапоги эти переходили от отца к сыну от деда к внуку и так далее из поколения в поколение. Кафтан домашней работы, белые портянки и новые лапти с черными шерстяными или ременными оборками— вот лучший наряд «барского» крестьянина Женщины также все носили самодельное: сарафаны пестряжные, фартуки тоже, платки из белого холста, затканного по краям красной бумагой. Холщовая рубаха и пестряжный сарафан, лапги все это стало постепенно изгоняться и заменяться красной рубахой, ситцевым сарафаном и сапогами».16 У их соседей — жителей Александровского прихода - наблюдался аналогичный процесс: «Холщевая белая рубаха с красными ластовками стала только воспоминанием прошлого. Изгоняется из употребления и традиционный русский сарафан. Все костюмы стали устраиваться на "городской лад"».17

Более сложным путем происходило распространение моды в районах продолжающейся колонизации, поскольку там переплелись два процесса: замена прежнего костюма на местный и одновременно более новый. У жители деревни Борет из «преимущественно самодельной», какой одежда была на «старине» она превратилась в покупную. Вместо холстины мужчины стали носить красную рубаху, пиджак и галоши, женщины — платье на «городской манер».18 На новом месте и одежда «саратовцев» подверглась изменению: С «родины» мужчины из деревни Саратовки Оренбургской губернии пришли в высоких, черных поярковых шляпах, которые на новом месте заменили на фуражки и шапки местного производства.19 «Правда, не скоро все эти новшества вступили в права гражданства, так как старики старались поддержать старые порядки, да и ситцы были слишком дороги — до 25-30 коп, за аршин», — комментировал С. Коняхин происходящую эволюцию.

Последняя причина— низкая покупательная способность сельского населения — оставалась тормозом распространения инноваций и в начале XX в. «Погоня за нарядами, — сообщал о существующих порядках в Александровском приходе Оренбургского уезда С. Коняхин, — значительно подрывает благосостояние хозяев. Особенно падки на наряды женщины, так что муж иногда бывает вынужден продавать чуть не последнюю корову, или последний пуд пшеницы, чтобы купить жене или дочери платье к празднику».20 На подрыв благосостояния хозяйства решались не все. О жителях села Саратовка того же уезда И. Покровский, например, писал: «В одежде саратовцев наблюдается скромность, переходящая часто в бедность». Здесь сохранялась традиционное в зависимости от возраста отношение к костюму. «Франтовски» наряжалась только молодежь — женихи, невесты и молодые супруга.

«Хуже всех» одевали «детишек, которым нередко приходилось довольствоваться обносками от старших братьев и сестер, а в случае нужды ребенок нередко носил отцовскую шапку и матернину кацавейку». Покупательские стратегии у такого населения были иными: «Приготовление платья нашими крестьянами делается два раза в год. Солидная заготовка делается осенью, когда хозяин и хозяйка отправляются в Илецкую Защиту с специальною целью «оторвать» на рубахи мужикам, бабам и детишкам. Весной обычно к Пасхе, справляются сапоги и пиджак».21

Подобная ситуация порождала смешение старого и нового, однако, совершенно в иных соотношениях: не «новое» выделялось на фоне «старого», а «старое» проглядывалось на «новом». Молодежь этого же села зимой 1905 г. носила дипломат —(полу)пальто, однако, обычной одеждой остальных оставались овчинные шубы и полушубки, «чаще всего» даясе «нагольные», «то есть без покрышки». Летней мужской одеждой были пиджаки и кафтаны. Первые одевали и старики. «Конечно, — добавлял бытописатель, — только в тех случаях, когда шли в церковь».22 В обиходе жительниц села Михайловского (Шарлык) того же Оренбургского уезда еще оставались паневы.23

Автор описания села Кисловского, расположенного уже не на Южном, а на Среднем Урале, в 1914 г. также писал, что костюм сельского населения «в настоящее время мало чем отличается от одежды средних городских жителей, хотя кой где сохраняются еще деревенские черты». Мужские рубахи и сарафаны, «которые здесь еще носили», а также платья «по городскому» изготовляли «в большинстве случаев» из ситца. На головах замужних женщин «от былых времен» остался «повойник» или «кокошник» («чепчик со шнурками»), однако его прятали под платок. Многие уже даясе платку предпочитали «файшонку» плетеную из гаруса косынку. Функция традиционного головного убора оставалась прежней: «им удерживают волосы в одной куче на голове, чтобы не показать их постороннему человеку, что и теперь местами считается грехом». Белье, особенно штаны, становины («3/4 женской рубашки») и женские юбки продолжали изготовлять из домашнего синего или темного холста.24

В отличие от одежды, распространение новых типов и видов обуви в большей степени подчинялось требованиям престижа. В. И. Немирович-Данченко еще в 1870-е гг. писал: «Никого я по всему этому краю не встретил в лаптях. Пермский мужик всегда в исправных кожаных бахилах, которыми сотнями тысяч заготовляются в Сарапуле, на Чусовой, и в Кунгуре. Отсюда их развозят во все захолустья».25 Характеризуя быт жителей села Юрмытского (Печеркино), расположенного вблизи г. Камышлова, И. Ашихмин в 1883 г. сообщал: «Лаптевщины» не бывает».26 Презрительное отношение к плетеной обуви сквозит уже в самом строении слова. Однако, если лапти сначала «проиграли» различным вариантам кожаной обуви, затем сапогам, то в конце XIX — начале XX вв. в деревенской среде настала мода на калоши.

«Приезжают разнаряженные гости, у которых даже в лучший летний день на ногах надеты блестящие, резиновые галоши», — описывал М. Горбушин праздничное одеяние в Косулинском приходе Челябинского уезда.27 Молодые парни и девушки селения Нижнее того же Челябинского уезда «непременно» носили «калоши». «И что особенно интересно, -— отмечал представитель «просвещенной» публики специфику бытования этой новинки в крестьянской среде, — последние надеваются только в хорошую погоду, а в грязь или совсем их не употребляют, или носяг в руках, чтобы надеть, придя в гости».28 О поголовном «увлечении» резиновой обувью именно молодежи сохранилось много других свидетельств. «Последние годы среди молодежи сильно, без исключений, распространилось употребление калош», — писал И. Покровский о селе Саратовка Оренбургского уезда.29 «За последнее время молодежь стала щеголять в пиджаках и галошах, хотя бы то было в сухую летнюю погоду», — вторил ему С. Коняхин, характеризуя нравы села Рождественки того же уезда.30 Касаясь их соседей — жителей Алексгндровского прихода, — он отметил наличие того же явления: «Кто позажиточнее, те стали носить галоши, о чем деды их и мечгать не смели».31 Среди уральских сельчан наблюдалось явление, которое на общероссийском уровне описал и проанализировал известный этнограф П. Г. Богатырев. Именно этот сюжет понадобился ему при анализе эстетической функции деревенской одежды после того, как она «сблизилась или полностью слилась» с городской одеждой. «В русской довоенной деревне [имеется в виду Первая Мировая война], — писал он, — в большой моде были калоши. Но крестьяне, и главным образом молодежь, носили их преимущественно не в грязь, а в праздничные и солнечные дни. Основной функцией калош в городе является предохранение ног от сырости и грязи, основной функцией тех же калош в деревне является функция эстетическая».32

Таким образом, перцепция народной средой посредством щегольства европейской одежды привела к изменению содержания самого этого понятия: оно все более наполнилось европейским содержанием. С конца XIX — начала XX вв. щеголь — это приверженец и активный проводник именно европейской городской «моды».

Источник фотографий

Фотографии сделаны фотохудожником С.М. Прокудиным-Горским:
http://www.veinik.by

Примечания

1 Оригинальный текст опубликован в «Диффузия европейских инноваций в Российской Империи»(ред. Е.В. Алексеев)//Институт Истории и Археологии УрО РАН, 2009. стр.:350--360

2 Лотман Ю. M. Внутри мыслящих миров. Человек - текст – семиосфера – история. М.1998 С.374

3 АГО. Ф.29.Оп.1. Д. 24. Л.Зоб., 8.

4 Кирпищиков M. Очерк быта мастеровых Чермозского завода, находящегося в Соликамском уезде Пермской губернии // Пермские губернские ведомости. 1864. № 34. С. 238.

5 Заволжский В. Я. Исследование экономического быта населения север ной части Вятской губернии. Вятка, 1871. С. 52.

6 Крылов П. Н. Вишерский край: Исторический и бытовой очерк Северного Приуралья. Свердловск, 1926. С. 42.

7 Змиев И. В. О Богородских сельских ярмарках // Пермские губернские ведомости. 1865. №29. С. 119.

8 Немирович-Данченко В. И. Кама и Урал. СПб., 1904. Т. 2. С. 177.

9 Виноградов И. Церковноприходская летопись села Травянского Свято-Троицкой церкви // Оренбургские епархиальные ведомосги. 1875. № 2. С.57

10 Малмецкий Вл. Село Исаево//Там же. 1873. №3. С. 116, 117; №6. C.228

11 Удинцев И. Заметки о Киргишанской слободе // Пермские губернские ведомости. 1866. № 102. С. 415.

12 Чернавский Н. Село Воздвиженсое Оренбургского уезда (историко-статистический очерк) // Оренбургские епархиальные ведомости. 1897. № 23. С. 898, 899.

13 Он же. Село Нижнее Челябинского уезда (историко-статистический очерк) // Там же. 1898. № 22. С. 872.

14 Кирябинская цер.-приход. школа Троицкого уезда //Там же. 1898. №22. С. 875.

15 Горбушин М. Брединский поселок (историко-статистический очерк) // Там же. 1908 № 27-28. С. 596

16 Коняхин С. Село Рождественка Оренбургского уезда // Там же..1907. №28-29. С. 392,393.

17 Он же. Александровский приход Оренбургского уезда // Там же. 1905. №22. С. 724.

18 Он же. Деревня Борки Оренбургского уезда // Там же. 1906 №6 С. 234.

19 Покровский В. Село Саратовка. (Материалы для историко-статистического описания приходов Илецкой линии Оренбургской губернии и уезда) // Там же. 1905. № 9. С. 220.

20 Коняхин С. Александровский приход // Там же. 1905. № 22. С. 762.

21 Покровский В. Указ. соч. С. 220, 221.

22 Там же. С. 220.

23 Жинжин Н. Село Михайловское-Шарлык Оренбургского уезда (историко-статистический очерк по случаю столетнего юбилея) // Там же. 1910 № 30-31. С. 492.

24 Шагов A.M. Кисловская волость Екатеринбургского уезда (санитарно-бытовое описание) //У Врачебно- санитарная хроника Пермской губернии. 1914. № 9. С. 511-512.

25 Немирович-Данченко В.И. Указ. соч. Т. 2. С. 200.

26 Ашихмин И. Юрмытское село Камышловского уезда в этнографическом отношении // Пермские епархиальные ведомости. 1883. № 8. С. 99.

27 Горбушин М. Косулинский приход Челябинского уезда (Историко-статистический очерк) // Оренбургские епархиальные ведомости. 1899. № 7. С. 275.

28 Чернове кий H. Село Нижнее Челябинского уезда (историко-статистический очерк) // 'Гам же. 1898. № 22. С. 872.

29 Покровский И. Указ. соч. С. 220.

30 Коняхин С., Село Рождественка Оренбургского уезда // Там же. 1907. № 28 С. 394.

31 Он же. Александровский приход Оренбургского уезда // 'Гам же. 1905. №22. С. 724.

32 Богатырев П. Г. Функции национального костюма в Моравской Словакии //Богатырев П. Г. Народная культура славян. М., 2007. С. 272.