Joking relations: «шуточное» или «нешуточное» родство?

Как известно, «joking relations» (англ.), или «parеnte a plaisanteries» (фр.) — это форма нормативно предусмотренного, предписанного смехового поведения в контексте кровнородственных отношений и отношений свойства, а также в практике межгруппового взаимодействия, характерная для множества традиционных культур. В русскоязычной этнографической литературе для обозначения этого феномена используются преимущественно два термина: «шуточное родство» — почти буквальный перевод французского аналога, впервые введенный в оборот, если мы не ошибаемся, Д.А. Ольдерогге в его работе «Западный Судан в VX–XIX вв.» [1960], и «отношения подшучивания» — термин, в большей мере соответствующий английскому аналогу и предложенный Л.Е. Куббелем для справочного издания «Свод этнографических понятий и терминов» [1988]. В диссертации автора этой статьи, а также в недавней ее публикации предпочтение отдано последнему термину [Артемова 2006; 2006а]. Будем также пользоваться им здесь и попытаемся объяснить, почему.

В контексте изучения традиционных культур понятие подшучивания определяется как форма отношения между индивидами и группами, состоящая в подчеркнутой демонстрации близости или, наоборот, неприязни между людьми при помощи шуточных способов коммуникации, так называемые “joking relations” [Куббель: 1988]. В сущности, подразумевается особая компонента диадных отношений, например, подшучивание между сыном сестры и братом матери, подшучивание между дедами и внуками и т.д., и акцент делается на предписании не обижаться на шутки. (Имеется устоявшаяся пара партнеров по подшучиванию. А шутит именно над B — иногда взаимно, иногда нет).

А. Рэдклифф-Браун, как известно, был первым исследователем отношений подшучивания в общетеоретическом плане [1940; 1949], он также одним из первых привлек внимание к тому факту, что отношения подшучивания имеют функциональную связь с отношениями избегания (та же мысль, правда, вскользь, высказывалась А.М. Золотаревым несколькими годами ранее [Radcliffe-Brown 1940; Золотарев 1933].

При изучении конкретного этнографического материала во многих случаях легко выделяются диадные родственные и свойственные отношения, для которых характерны либо избегания, либо подшучивания. Это, в известном смысле, оппозиционные пары и оппозиционные отношения. Так, очень часто в одном и том же обществе «избегают» друг друга один из супругов и родители другого супруга, а также его иные старшие родственники. Особенно часто запреты сопровождают отношения разнополых и разновозрастных свойственников. Классические пары: теща и зять, свекор и сноха, старший деверь и невестка, старшая свояченица и зять. Иногда оба супруга избегают старших родственников друг друга. Очень часто определенные элементы избеганий характеризуют отношения детей и родителей (например, у многих народов Кавказа и Закавказья; см. сводку [Косвен 1961: 73–88]), а также сиблингов разных полов (например, во многих этнолингвистических общностях коренных австралийцев [Elkin 1964; Berndt, Berndt 1977]. Иногда временно (изредка и пожизненно) определенные ограничения предписаны супругам [Смирнова, Першиц 1978]; в частности, у народов Кавказа (см. сводку [Косвен 1961: 73–88]), хотя более типичны для супругов отношения подшучивания. Подшучивают обычно внуки и деды, нередко тетки и племянники, дяди и племянники, свойственники одного пола и возраста, сиблинги одного пола (например, у австралийцев [Berndt, Berndt 1977: 40–50]).

Важно обратить внимание на то обстоятельство, что, помимо реальных, также и потенциальные брачные партнеры очень часто составляют пары подшучивающих. В ряде обществ отношения подшучивания и избегания распространяются и на различные формы искусственного родства. Так, восприемники и приемные дети, крестные дети и их крестные родители бывают тем или иным способом ограничены в своих отношениях, а побратимы и «посестримки» подшучивают.1

Интересно отметить, что предписанные избегания зафиксированы на гораздо более обширных пространствах мира традиционных обществ, нежели отношения подшучивания. Избегания чрезвычайно широко отмечены в культурах коренного населения Нового Света и традиционных культурах Старого Света (имеется сводная таблица: [Максимов, 1908: 165]; цитируемая работа, хотя и написана в 1908 г., до сих пор, насколько нам известно, остается самым обстоятельным трудом по избеганиям между свойственниками как в отечественной, так и зарубежной этнологической литературе), а подшучивания — в культурах индейцев, австралийских аборигенов и у огромного количества африканских народов. Так, Дзибель пишет о Западной Африке: «Это настоящее ‘царство’ шуточного родства» [2001: 335] Имеется чрезвычайно много сведений об отношениях подшучивания и в других районах Африки южнее Сахары

Привлекает к себе внимание то обстоятельство, что «зона» отсутствия сведений о подшучиваниях в значительной мере совпадает с теми ареалами, где вели полевые работы или просто этнографические наблюдения русские и советские этнологи (Сибирь, Казахстан, Средняя Азия, Кавказ, области расселения неславянских народов Европейской части России). Очевидно, эти обычаи вплоть до недавнего времени почти не входили в круг привычного исследовательского поиска отечественных авторов. Симптоматично, что и Максимов в своем обширном исследовании об избеганиях ни одним словом не обмолвился об отношениях подшучивания, хотя, несомненно, читал зарубежную литературу о народах, у которых подшучивания сочетались с избеганиями, и эти народы включены в его сводную таблицу форм избеганий. Он, стало быть, в силу привычной традиции просто не заметил в читанной им литературе отношений подшучивания или не придал им значения, а скорее не придал значения их связи с избеганиями. По-видимому, по той же причине М.О. Косвен, уделив в своем очерке о семейных отношениях у кавказских народов большое внимание избеганиям, ничего не писал не только о подшучиваниях и вольностях в обращении друг с другом тех, кто свободен от избеганий, но и о стилях их вербальной и невербальной коммуникации в целом. Рассуждая о происхождении кавказского аталычества и ища параллели между Кавказом и Западной Африкой в нормах, регулирующих отношения между братом матери и сыном сестры, Косвен и здесь прошел мимо подшучиваний, хотя африканские материалы буквально пронизаны данными о подшучиваниях между этими родственниками [1961: 73–92; 116–126].

К этому можно добавить и то, что в полевых условиях избегания гораздо легче обнаружить, чем подшучивания. Они ярче по форме: люди закрывают лица друг от друга, в страхе убегают при неожиданных встречах, не обращаются друг к другу прямо, а передают информацию через третьих лиц (часто громко крича), не дают вещи друг другу в руки, а демонстративно бросают к ногам или у входа в жилище и т.п. Подшучивания же — это, в первую очередь, вербальная коммуникация, да к тому же формализованные подшучивая в парных отношениях стороннему наблюдателю нелегко отличить от ординарных шуток, постоянно сопровождающих жизнь людей в любом обществе. Кроме того, для того чтобы понять, что люди в данный момент шутят, необходимо знать язык изучаемого народа. Даже при хорошем знании иностранного языка понимание юмора, восприятие юмористического контекста сильно затруднены. Может быть, поэтому материалы по отношениям подшучивания представлены почти исключительно в зарубежной социальной антропологии. Ведь в отечественной этнографии не было такого устойчивого непреложного правила осваивать язык изучаемого народа, какое со времен Ф. Боаса существовало как обязательное условие полевой этнологической работы у западных социальных антропологов. И уж конечно, подшучивания легче обнаружить, когда их сознательно ищешь.

Так, по свидетельству специалиста по этнологии бурят и выходца из Бурятии Б.Ц. Гомбоева, в литературе о традиционной культуре бурят многократно описаны отношения избегания и совсем не описаны отношения подшучивания. Расспросив названного исследователя и одновременно носителя бурятской культуры, автор настоящей статьи, однако, убедилась, что поиск подшучиваний был бы не лишен смысла. Б.Ц. Гомбоев, в частности, вспомнил, что нередко дядя со стороны матери шутит с подрастающим племянником, и шутки эти весьма фривольны, обыгрывают половое созревание подростка. Подчеркнем еще раз, что молодой человек и брат его матери — это классическая пара подшучивающих для многих народов Африки и коренных народов Нового Света. Интересно также, что Н.П. Дыренкова в работах о родственных отношениях у алтайцев, шорцев, телеутов и кумандинцев приводила немало фактов, характеризующих пару «брат матери — сын сестры» поведенческими нормами, чрезвычайно сходными с теми, которыми регулировалось взаимодействие в этой же паре у многих африканских народов. Однако в отличие от авторов, давших африканские примеры, Н.П. Дыренкова не отмечала отношений подшучивания между братом матери и сыном сестры [1926; 1926а; 1936], хотя другие формы регулируемого поведения у алтайских и африканских пар (брат матери — сын сестры) совпадают до мелочей (далее мы приведем примеры таких параллелей). Это наводит на мысль, что у алтайских народов подшучивания между братом матери и сыном сестры остались незамеченными автором цитированных работ.

Коллега-кабардинка, которую автор этого текста встретила на одной из научных конференций, заверила, что поищет в доступной и хорошо известной ей литературе по кабардинцам информацию о формализованных подшучиваниях, так как что-то подобное припоминает по детским впечатлениям деревенской жизни. Однако последующий поиск в литературе не дал желаемого результата. Избегания же у кабардинцев описаны во множестве (см. сводку [Смирнова 1983]).

Все отмеченные в наших источниках случаи отношений подшучивания между индивидами или группами можно условно разделить на два типа: 1) отношения между людьми, реально состоящими в родственных связях и практикующими друг с другом шутливый — фамильярный либо притворно оскорбительный — стиль взаимодействия, как бы служащий маркером нахождения сторон в особых позициях друг к другу; 2) искусственно установленные отношения — особая форма ритуализованной дружбы — между индивидами или группами, которые уподобляются родственным отношениям, и при этом символическим указанием на такой статус взаимоотношений служат именно подшучивания (либо, напротив, запрет на них).

Анализируя факты, относящиеся к первому типу, мы отчетливо видим неадекватность выражения «шуточное родство» Ведь обозначаются этим словосочетанием отношения межу людьми отнюдь не шуточные, т.е. несерьезные, ненастоящие, «невсамделишные» (именно так звучит слово «шуточные»), а вполне серьезные, настоящие. К тому же родственниками субъекты подобных отношений приходятся друг другу на самом деле, и поддразнивания, высмеивание не являются главной или даже ведущей составляющей их отношений. Они лишь внешний символ некоего внутреннего содержания, которое как раз и должно интересовать исследователя в конечном счете. Правильнее всего было бы говорить об отношениях с подшучиванием2, но уж очень неудобно этим выражением оперировать в тексте.

Наиболее часто партнерами по подшучиванию являлись в традиционных обществах брат матери и сын сестры, кросскузены и родственники чередующихся поколений. В статье ограниченного объема мы можем остановиться лишь на примерах подшучиваний в классической паре «брат матери — сын сестры».

А. Рэдклифф-Браун посвятил специальное исследование фигуре брата матери в традиционных обществах, и исследование это до сих пор остается классическим [1924], хотя и подвергалось критике неоднократно (см. например [Evans-Pritchard 1929; Levi-Strauss 1945; Goody 1959]). Оно основано главным образом на африканских и полинезийских материалах (бантуязычные тонга, готтентоты нама, тонганцы), но имеет гораздо более широкое теоретическое значение и направлена в первую очередь на опровержение эволюционистского представления (до сих пор еще широко бытующего в нашей этнологической литературе) о том, что авункулат — особо близкие отношения с братом матери — есть пережиток былого матриархата или, по крайней мере, былой матрилокальности брачного поселения и матрилинейности счета родства.

Рэдклифф-Браун привлек внимание к следующему обстоятельству: «В таком обществе, как у тонга, сколько-нибудь значительная фамильярность допускается лишь между лицами одного пола» [1924: 28]. А так как сыну следует почитать отца, то «племянник должен чтить сестру отца даже сильнее, чем отца» [там же] (так как она еще и противоположного пола). Подобным же образом, как рассуждает далее Рэдклифф-Браун, с братом матери сын сестры может общаться свободно и с нежностью, но, в отличие от матери, принадлежащей к противоположному полу, может позволять себе и фамильярность, так как брат матери — лицо того же пола [там же: 29]. От него, как выразился Рэдклифф-Браун, «ждут снисходительности» [там же].

В обществах со сложными классификационными (или классифицирующими) системами родства брат матери и сестра отца, как пишет Рэдклифф-Браун, как бы выступают в роли «мужской матери» и «женского отца», что иногда находит и отражение в языках соответствующих народов [там же: 27]. Рэдклифф-Браун дал обобщающую характеристику этим отношениям, опираясь на материалы по тонга и готтентотам нама. «Племянник по женской линии всю жизнь является объектом особой заботы со стороны дяди. Когда племянник болен, брат матери, для того чтобы он выздоровел, приносит жертвы предкам. Племяннику позволено многое по отношению к брату его матери; например, он может прийти в дом дяди и съесть то, что приготовлено впрок. Племянник заявляет свои права на часть собственности брата матери, когда последний умирает, а порой и на одну из его жен. Когда брат матери приносит жертву, сын сестры крадет и съедает часть мяса или выпивает часть пива, предназначенные божествам… Сын сестры может очень вольно вести себя по отношению к брату матери и может взять любое особенно приглянувшееся ему животное из стада домашнего скота брата матери или любую особенно понравившуюся вещь из числа принадлежащих тому. Брат матери, напротив, может взять из принадлежащего племяннику стада лишь уродливое или состарившееся животное и лишь старый и негодный предмет из тех, которыми владеет племянник» [1924:24].

Сходные обычаи обнаружены и в противоположных точках Земного шара, например, на Фиджи или на Алтае. Здесь уместно привести свидетельства Н.П. Дыренковой. Так, она пишет, что у алтайцев и телеутов дядя обязан делать подарки своему племяннику, а племянник имеет право требовать у дяди по матери любую вещь, и тот не может отказать. Только в крайнем случае дядя может взмолиться, чтобы племянник согласился заменить требуемую вещь какой-нибудь другой. Приводится алтайская поговорка: «Лучше иметь семь волков, чем одного племянника» [1926: 257]. У шорцев племянник специально ездил к материнскому брату за подарками. При этом он привозил с собой вино или водку — это как раз и указывало, что он ждет подарков. Уклониться от дарения было невозможно [1926а: 263–264]. У тех же алтайцев и телеутов брат матери должен был «извиняться» перед родителями невесты племянника, если последний похищал ее (практиковалось как притворное, так и натуральное умыкание). Брат матери похитителя, взяв с собой вино, ехал мириться, и именно его «чаще всего били рассерженные родители украденной девушки» [1926: 258]. О подшучиваниях Н.П. Дыренкова не пишет, но мы знаем, что у множества африканских, индейских и океанийских народов такие и подобные описанным Н.П. Дыренковой обычаи сопровождались интенсивным, нормативно предусмотренным подшучиванием — как симметричным, так и асимметричным. Часто сыну сестры позволялось значительно больше вольностей, чем брату матери. Шутки сплошь и рядом содержали сексуальный подтекст или же откровенные непристойности, обыгрывали мотив инцеста и т.п. Так, по свидетельству Барнарда, в излюбленных шутках сына сестры над братом матери у готтентотов нама высказывалась притворная угроза похищения жены [1992: 187].

И. Шапера, анализируя социальную организацию тсвана, обращает внимание на различия в отношениях с материнским и отцовским дядей в их обществе. Эти отличия, по убеждению Шаперы, связаны с патрилокальностью и патрилинейностью тсвана. К старшим родственникам отца человеку предписано почтительное отношение. Он живет с ними и подчиняется весьма строгой дисциплине. У материнских же родственников он гостит время от времени, и с ними отношения более свободные и более теплые. «Больше, чем от кого-либо другого, — пишет Шапера, — человек ждет в тяжелый период бескорыстной помощи именно от материнского дяди» [1953: 40]3. И с ним он постоянно вольно шутит.

Завершая анализ отношений человека с братом его матери, Рэдклифф-Браун заключил, что в таких обществах, как общество тонга, во взаимоотношениях брата матери и сына сестры вырабатываются стереотипы поведения, воспроизводящие отношения матери и ребенка, и те же отношения имеют тенденцию распространяться на всех материнских родственников, т.е. на всю родственную группу матери. Более того, тот же принцип распространяется и на семейные божества матери [Radcliffe-Brown 1924: 37–38; см. также: Radcliffe-Brown 1940: 115].

На этом следует остановиться несколько подробнее. Рэдклифф-Браун, как известно, выводит два важнейших принципа классификации родственников в «примитивных обществах»: принцип «единства сиблингов» и принцип «единства линиджа» [1941]; эти его положения все еще не устарели; их апологетику см. в предыдущей публикации настоящего издания [Артемова 2006б]. При классификационной системе родства так называемого ирокезского типа человек как бы отождествляет своего ближайшего родственника и его сиблингов, т.е. для меня (условно говоря, мужчины) сиблинги моего отца то же, что и сам отец, а сиблинги моей матери, то же, что и сама мать. При еще более сложной классификационной системе родства типа омаха или кроу (с генерационным скосом) отношения с одним членом некоей кровнородственной группы (чаще всего линиджа) распространяются на всю группу. Если, скажем, моя мать принадлежит к некоему линиджу, то всех женщин в этом линидже я буду воспринимать как матерей, а всех мужчин — как ее братьев, независимо от поколений. И получится, что родственники трех поколений именуются мною одними и теми же терминами, и к ним я одинаково отношусь, вернее, руководствуюсь одинаковыми нормативами во взаимодействии с ними. Согласно объяснению Рэдклифф-Брауна, «стереотипы, которые формируются в отношениях с отцом и матерью, генерализуются и распространяются на родичей с одной и другой стороны» [1924: 33].

Применительно к нашему случаю, по принципу эквивалентности сиблингов (частному проявлению классификационной номенклатуры родства), брат матери является по статусу «мужчиной-матерью». А по принципу единства линиджа, и кросскузен, и дед по материнской линии по статусу приравниваются к брату матери, хотя три эти случая — кросскузен, брат матери и дед — касаются родственников трех разных поколений.

Таким образом, два фактора определяют характер отношений (в обществах рассматриваемого типа): (1) принадлежность к материнской либо отцовской группе и (2) пол. Конечно, реальные отношения могут быть столь же разнообразными на деле, что и в европейском обществе, речь идет лишь о той их стороне, которая подчиняется четким предписаниям. Принадлежность к материнской/отцовской группе определяет наличие/отсутствие дистанции и ограничений отношений, половая же принадлежность определяет допустимость или недопустимость всевозможных вольностей в обращении. При максимальной близости — один пол и «статус матери» (отношения, приравненные к отношениям с матерью) — допустимы или даже предписаны фамильярность крайней степени и употребление непристойностей. Таковы отношения мужчины или мальчика с братом его матери, его мужскими потомками и его мужскими предками. И это, в известной мере, сказывается даже при восприятии, как уже отмечалось, духов предков: от духов материнских предков ждут помощи, поддержки и снисходительности, а от отцовских — требовательности и сверхъестественного наказания за различные провинности [там же: 35–36].

Критики Рэдклифф-Брауна указывали, однако, что его построения «работают» только или преимущественно применительно к сугубо патрилинейным обществам. Более сложны и требуют более дифференцированного анализа отношения между братом матери и сыном сестры в обществах, где матрилинейность сочетается с патрилинейностью (двойной десцент) и где часть наследуемого материального и духовного достояния человек получает от отца, а часть — от брата матери. Там, где основное имущество наследуется от брата матери, отношения между братом матери и сыном сестры часто характеризуются даже известной напряженностью и сдержанностью. В таких обществах брат матери нередко выступает как главный воспитатель сына сестры, а последний — как главный наследник его имущества. И то и другое обусловливает весьма осторожное обращение человека с дядей по матери и исключает отношения подшучивания [Goody 1959: 72–75]). Примеры дают некоторые африканские и меланезийские народы: ашантийцы, дагаба (Западная Африка), тробрианцы и др.

Представляется, что приведенное выше – это, скорее, уточнение, нежели критика, ведь Рэдклифф-Брауна интересовал авункулат — особая близость между братом матери и сыном сестры — именно в патрилинейных обществах. Именно в условиях патрилинейности авункулат рассматривался эволюционистами как пережиток былой матрилинейности и именно против такого подхода был направлен основной пафос идей Рэдклифф-Брауна — идей, которые сам же критиковавший Рэдклифф-Брауна Гуди назвал прозрениями [там же:64].

В сравнительно недавнее время к анализу проблемы «брат матери — сын сестры» обратился видный американский социальный антрополог Р.Фокс. Опираясь не только на данные этнографии, но и на этологические, приматологические и социобиологиеческие изыскания, он утверждает, что особая близость между братом матери и сыном сестры заложена в самом человеческом естестве и обязательно отливается в те или иные культурные нормы. В разных социологических обстоятельствах эти нормы могут быть весьма различными. Рэдклифф-Браун и следовавшие за ним другие функционалисты рассмотрели один из вариантов, причем подход их оказался вполне плодотворным (Fox 1997:191-232).

Примеры отношений второго типа — уподобляемых родственным — куда менее многочисленны в наших источниках (опять таки исключительно зарубежных). В большинстве своем — это отношения между целыми группами людей. Об этом типе отношений подшучиваний писал С. Хэлд [Heald 1990]. Он анализировал, в частности, такие отношения у гису — земледельческого народа Уганды, говорящего на одном из языков банту. Партнерами по подшучиванию являются какие-то две корпоративные группы. Например, два конкретных линиджа. Для таких партнеров по подшучиванию у гису существует даже специальный термин — букуло (bukulo), а линиджи-партнеры по отношению друг к другу будут называться umukиlo. Эти отношения передаются по наследству. Они обычно реализуются индивидами как представителями задействованных линиджей. Это могут быть и женщины, но чаще мужчины. Кроме взаимного подшучивания, стороны таких особых отношений осуществляют взаимный обмен дарами, принимающий форму притворного похищения. Они поочередно обмениваются имуществом, делая вид, что крадут его. Начинают с наиболее мелких предметов (горшок, курица), а заканчивают наиболее «весомыми» и ценными (корова). Ценность «похищаемого», — пишет Хэлд, — меняется циклически, т.е., дойдя до предметов максимальной ценности, партнеры снова переходят к курам и горшкам. Важная особенность такой «реципрокности» заключается в том, что участники делают вид, будто имущество не отдается добровольно, а похищается. Это как бы негласно санкционированное «похищение».

Подшучивания между букуло принимают у гису, по словам Хэлда, крайне грубые формы. Партнерам дозволяется оскорблять, обижать, унижать друг друга. И подчеркивается, что это не игра, а именно оскорбление (abuse). Взаимные оскорбления у букуло варьируют от замечаний о внешности («большая голова», «сморщенное тело» и т.п.) до прямых обвинений в ведовстве, сравнений с животными и грубых непристойностей. С одной стороны, подобные «оскорбления» высказываются при добром отношении. С другой стороны, их высказывают со столь серьезным видом, что со стороны можно подумать, что общающиеся действительно конфликтуют.

В связи с этим Хэлд повествует о забавном эпизоде, произошедшем с ним и его белым спутником. Местный житель, предложивший быть их гидом, стал объектом саркастического оскорбительного замечания со стороны мужчины, мимо дома которого они проходили. Проводник, чуть-чуть помолчав, ответил тем же. Автор и его белый спутник решили убежать «от греха подальше», но проводник догнал их и объяснил, что тот человек — его umukиlo, и между ними — особые отношения подшучивания. Они устанавливаются после того, как эти люди совместно присутствовали на церемонии погребения отца одного из них, либо после их обрезания [там же: 383].

Дж. Фридман [Freedman 1997] описывает своеобразные отношения между родственными группами, принадлежащими к двум разным кланам, у бантуязычного народа кига (север Руанды и юго-запад Уганды). Стороны подобных отношений предоставляют друг другу девушек для брака и осуществляют ритуалы очищения друг для друга. Они также обмениваются оскорблениями, являются партнерами по подшучиванию. Это, как пишет Фридман, больше всего похоже на искусственные оскорбления (они как бы «бросаются оскорблениями»). Он подчеркивает, что это взаимодействие включает оскорбление, но не сводится к оскорблению, так как не может по определению вызвать гнева, в отличие от реального оскорбления. Например, женщина из одного клана может преподнести женщине из другого клана мертвую крысу, при этом подаст ее завернутой в банановые листья (как будто это еда, у нас так непритязательные шутники дают пустую конфетную обертку) [там же: 82]. Молодой человек может подойти к старику из другой родственной группы и после взаимных объятий и приветствий заявить, указывая на бездомную дворняжку: «Эту корову я тебе подарю, когда ты вырастешь» [там же]. Это было бы, как отмечает Фридман, страшно обидным оскорблением по отношению к кому-либо кроме abase (член другого клана, с которым поддерживаются особые отношения). Но abase смеются.

О похожем явлении сообщает также Дж.Б. Кристенсен [1963], работавший в поле среди представителей бантуязычного народа лугуру в Танзании. У лугуру каждый клан состоял в отношениях утани (уатани, мтани4) с одним или несколькими другими соседними кланами. По преданиям лугуру, отношения утани возникли в результате военных столкновений, происходивших в эпоху переселения предков кланов в места современного обитания. Пришедшие позднее воевали с пришедшими ранее. Победители (неважно, вновь появившиеся или более ранние насельники) позволяли побежденным остаться жить поблизости и вступали с ними в отношения утани — взаимного подшучивания и взаимных обязательств, прав и привилегий. Считалось также, что отношения утани устанавливались между кланами, которые в течение очень долгого времени обменивались брачными партнерами.

Самое «интенсивное» и фривольное подшучивание зафиксировано между мтани, близкими по возрасту, как однополыми, так и разнополыми. Разнополые мтани часто имели внебрачные сексуальные отношения. Чаще всего они возникали между неженатыми мтани, вдовцами и вдовами или разведенными. Это, однако, не считалось грехом и в том случае, когда мужчина был женат, а женщина не замужем. А вот замужним женщинам не подобало сходиться даже с мтани.

Грубые шутки, ругательства и неприличные телодвижения, которые в обычных обстоятельствах были бы сочтены жестоким оскорблением, у мтани «превращались в хорошую, чистую, забаву». Например, мужчина-мтани мог делать вид, что пытается стащить одежду с женщины-мтани, а она утверждать, что он импотент и семя его бесплодно. Он мог в ответ предложить ей пойти с ним в укромное местечко, чтобы продемонстрировать как раз обратное. Так мог шутить женатый мужчина с незамужней женщиной в любых обстоятельствах. А с замужней — только в присутствии ее мужа. Единственная женщина, с которой мужчина не мог шутить никогда, даже если она принадлежала к клану его уатани, была теща [Christensen 1963: 1316].

Лугуру были матрилокальны и матрилинейны. Мужчина в семье жены оставался отчасти чужаком, и отношения с родней жены часто складывались непросто. Женитьба на женщине из клана уатани расценивалась как удача, потому что устойчивые отношения подшучивания облегчали взаимодействие с родственниками жены.

Мтани, принадлежавшие к разным поколениям, тоже шутили, порой весьма фамильярно. Например, старик по имени Мбева («крыса» на языке лугуру) проходит мимо хижины молодого человека из клана его уатани. Парень кричит: «Убейте крысу, убейте крысу!». А старик смеется и замахивается на молодого посохом, делая вид, что сам собирается прибить шутника. Хорошей забавой считались такие розыгрыши: молодой человек сообщает старику, что некто из его родни умер и ему следует отправиться на похороны; или же останавливает старика по пути на огород, уверяя, что его срочно ждут домой. А огород может быть в двух-трех километрах от дома, и дорога в гору. Так что смешно только шутнику. Обижаться, однако, нельзя [там же: 1317].

Кристенсен, подкрепляя свои сведения ссылками на Моро [1941] и Спайса [1943], пишет и об отношениях утани, которые устанавливались между племенами. Это явление было зафиксировано на обширных пространствах бантуязычной Восточной Африки. Утани, по словам информаторов Кристенсена, могли возникать в результате примирения между племенами, долго враждовавшими прежде. Между племенами-утани проводились поединки чести, дружеские ристалища, исключавшие кровопролитие. Иногда в отношениях утани находились племена — партнеры по торговле. Люди говорили также, что межплеменные утани могли устанавливаться после того, как лекарь из одного племени вернул к жизни тяжелобольного из другого племени, после того как иноплеменником был уплачен тяжелый долг соплеменника, после того как люди одного племени с большими почестями похоронили убитого в бою воина из другого племени и т.п. Кристенсен, правда, в этом сомневается и полагает, что отдельные «самаритянские» поступки могли повести лишь к «дружбе с подшучиваниями» между кланами, а не между племенами [Christensen 1963: 1322–1323]. Шутки между иноплеменниками-утани в целом носили более сдержанный характер, чем между членами кланов уатани, и не принято было заводить любовников или любовниц в чужих племенах.

Об отношениях подшучивания между кланами западно-африканских народов дагаба и ловиили сообщает Дж. Гуди [1959]. Там особо впечатляющие примеры сопряжены с шутовскими «кражами» отдельных частей туш жертвенных животных. Классификационные (т.е. не кровные) сыновья сестер традиционно «крадут» у классификационных братьев матери во время ритуалов жертвоприношения духам предков или похоронных и поминальных обрядов.

Подборку данных (почерпнутых их разных зарубежных источников) об отношениях подшучивания, уподобляемых родственным, в Западной Африке сделал Д.А. Ольдерогге [1960]. Мы приведем некоторые из его примеров.

У фульбе такие отношения между двумя родами назывались дендирагаль. Люди, находящиеся в таких отношениях, — дендирабе друг для друга. В праздники им предписано было осыпать друг другу насмешками, наносить удары, и пострадавшие не имели права обижаться» [там же: 130–131].

Важно, что при таком взаимодействии стороны выступали именно как представители группы, а не как индивиды. Один из родов считался старшим (один род как бы хозяин другого). Такие же отношения были и между фульбе и серер. Плюс к этому, термин дендирабе является и термином родства — так назывались кросскузены. Таким образом, рассматриваемые отношения между родами — своего рода «искусственное родство». Как бы роды — кросскузены… [там же: 132]

«‘Кросскузены’ являются потенциальными супругами. В целом их отношения несимметричны: дети братьев — ‘господа’, дети сестер оказывают им различные услуги, а те — дарят подарки. Но в плане подшучивания отношения симметричны. Например, юноша и девушка шутят над ее ‘передником стыдливости’ и его набедренной повязкой.

Аналогичный обычай — у народа волоф на западе Судана (современный Сенегал. – Ю.А.). Существовали ‘группировки’, наподобие каст, ‘гаму’. В эти гаму входили несколько родов, одни из которых считались господствующими, а другие — подчиненными. Но эти статусы были не абсолютными, а относительными (по отношению к кому-то — подчиненное положение, а к кому-то у этой же группы — господствующее)…

Те, кто состоит в шуточном родстве, обязаны помогать друг другу, дарить подарки, но плюс к этому — оскорблять друг друга….» [там же: 130].

Представляется, что и во всех приведенных в этом разделе примерах перед нами отнюдь не шуточные отношения. Подшучивания, оскорбления в них — лишь внешний маркер, символ особого внутреннего содержания.

К сожалению, в отечественных источниках нам не встретилось ни одного случая подобных устойчивых отношений групповых искусственно установленных подшучиваний. Единственная отдаленная аналогия, которую мы можем привести, — насмешливые или издевательские прозвища, которые давали в XIX в. и ранее телеуты и алтайцы одних родов (сеоков) телеутам и алтайцам других. Например, один род именовался «штаны без дна», а другой «те, кто едят свою же переваренную пищу» [Адрианов 1883: 936–941]. Но это не диадные партнерские отношения подшучивания. Это просто насмешливые характеристики, прозвища-дразнилки, похожие на те, которые бытуют и сегодня у одних народов по отношению к другим или бытовали еще недавно у жителей одних провинций по отношению к жителям других. Так, итальянцев зовут «макаронниками», немцев – «колбасниками». Рязанские крестьяне звали пензенских «толстопятыми», татары удмуртов — «белыми портянками» и т.п. И это, кстати, в отличие от формализованных подшучиваний, обычно считается обидным для тех, кого дразнят.

В любом обществе существует набор стандартных социальных ролей. Мы не сможем их перечислить, потому что некоторые являются безусловно универсальными или даже архетипичными, а другие — просто типичны или характерны для человеческих отношений в каждой отдельно взятой культуре. И провести грань между первым и вторым весьма затруднительно. Психоаналитически ориентированные психологи возводят эту инвариантность к объективным, в первую очередь физическим, а не психологическим условиям первых месяцев, даже дней жизни ребенка (см. напр., [Erikson 1963, Perls 1969]). Примерами универсальных либо типичных отношений могут служить отношения «мать — дочь», «мать — сын», «муж — жена», «начальник — подчиненный (старший по статусу — младший по статусу)» и т.п. Если роли матери, начальника, сына, мужа, брата, кузена и т.д. «заданы» (заданы не обязательно в том смысле, что заложены в его природу, а закрепились в процессе социализации) человеку, они будут реализовываться даже в таких условиях, когда в его окружении отсутствует реальный, формально соответствующий данной роли субъект. Например, человек — сирота, у него нет биологической матери. Или же он единственный ребенок в семье, у него нет сиблингов. Все равно в его сообществе, вероятно, найдется индивид, отношения с которым будут подобны отношениям с матерью или братом. Если в нас потребность в подобных отношениях «заложена», мы найдем вокруг себя наиболее подходящего для таких отношений партнера. Тогда возникнут между, допустим, молодой и пожилой женщиной отношения, по структуре подобные отношениям «мать — дочь», «братские» отношения между двумя мальчиками или мужчинами и т.п.

Даже если у человека имеются подлинные родственники тех или иных категорий, в сложном гетерогенном обществе соответствующие им отношения будут проецироваться и на людей, не состоящих в родстве. Вспомним хотя бы обычай братания путем обмена нательными крестами, кстати, крест может заменить и что-либо другое, например, наручные часы, футболка и проч.

Таким образом, возникает следующий вопрос: можем ли мы, исследуя традиционные общества, всегда четко отличить один феномен от другого — отношения подшучивания в контексте реальных отношений родства или свойства от отношений искусственного родства, выражаемых в подшучиваниях, — и правомерно ли вообще говорить о двух различных феноменах?

Здесь необходимо сказать несколько слов о специфике социальной структуры традиционных обществ, на которую неоднократно указывали исследователи. В традиционных обществах подшучивания, как отмечает целый ряд авторов (А. Рэдклифф-Браун, И. Шапера, Ф. Эгган, С. Хэлд, Дж. Фридман и др.), связаны с родственными отношениями. Однако это общества, где каждый член каждому другому члену приходится родственником, именуемым тем или иным термином родства. Об этом — о том, что в этих обществах нет, по сути, других отношений, кроме родственных, что их социумы представляют собой как бы расширенную семью и в них нет разделения на «мы» (семья) и «они» (остальные члены сообщества), — писал, в частности, Э. Эванс-Причард [1965]. И получается, что мы имеем дело, с одной стороны, с важной чертой именно отношений родства, а с другой стороны, с поведением, практикуемым всем сообществом, так как все его члены, так или иначе, родственники, во всяком случае, осмысляют свои отношения как родственные.

Между тем в одних обществах можно обнаружить большее число категорий родственных, статусных отношений, при которых шутки и притворные оскорбления предписываются или дозволяются, а избегания требуются, в других же обществах таких категорий меньше и, соответственно, имеется большее число родственных связей, которые как бы нейтральны по отношению к рассматриваемым явлениям, т.е. не требуют избеганий и не предусматривают подшучиваний. Известны, однако, культуры, в которых все отношения между людьми характеризуются этими оппозиционными нормативами. Все люди в таких обществах родственники и свойственники, и все они либо должны следовать каким-то правилам, ограничивающим отношения, либо могут общаться без каких-либо ограничений, выражением чего служат подшучивания и поддразнивания, причем часто весьма грубые.

Пожалуй, самые яркие примеры таких обществ, в которых все либо подшучивают, либо избегают и нет нейтральных отношений, дают койсанские народы (сводка данных содержится в [Barnard 1992]. Принцип деления на «партнеров по подшучиванию» (joking partners) и «партнеров по избеганию» (avoidance partners) — основа классификации родственников у койсанских народов (подробнее см. [Артемова 2006а]).

Показательны приведенные Л.Маршалл описания отношений бушменов !кунг района най-най [Marshall 1976]. У этого народа любые отношения характеризуются тем, что подшучивания либо запрещены, либо предписаны, что связано, как говорит исследовательница, с тем, что все население охвачено теми или иными отношениями родства и свойства [там же: 204]. Подшучивание (или же запрет на него) служит у !кунг, таким образом, одной из основополагающих характеристик целостных отношений. В связи с этим, каждый член сообщества относительно того или иного другого члена является обладателем своего «статуса подшучивания» (joking status) (там же), который необходимо соблюдать. Любопытно, что для бушменов !кунг оказалось важным наделять тем или иным «статусом подшучивания» и чужаков, чтобы понять, как правильно строить с ними взаимодействие. Маршалл сообщает, что когда она в числе группы исследователей приехала к !кунг, они сразу же наделили каждого из членов экспедиции именами из своего языка. Соответственно, каждый исследователь обрел себе тезку среди бушменов и, вследствие этого, определенный статус: тезки у !кунг считаются самыми близкими людьми, они подшучивают самым свободным образом и в известном смысле личностно отождествляются, так что тезки разделяют все права и обязанности друг друга, в том числе шутят и избегают в одинаковых комбинациях. Соответственно, после наделения этнологов местными именами все бушмены этой группы !кунг уже знали, кому и с кем из пришельцев следует шутить или же, напротив, избегать шуток [там же: 205].

Кровнородственные отношения в традиционных обществах создают модель для организации отношений людей со всеми теми, кто так или иначе на сколько-нибудь длительный период включается в сферу их социальной жизни (подробнее см. предыдущую статью в этом издании — [Артемова 2006б]. Люди путем переноса структурных элементов кровного родства за его пределы расширяют свое социальное пространство, а подшучивания в таких случаях служат эффективным средством символически закрепить, обозначить, как бы узаконить этот перенос, этот акт расширения. С особой очевидностью это выступает тогда, когда отношения, подобные кровному родству, устанавливаются единовременно, путем какого-то ритуализированного взаимного соглашения, т.е. когда, по существу, люди вступают в отношения искусственного родства. Такие отношения всегда выполняют важные социальные функции, облегчают обмен услугами и ценностями, как материальными, так и духовными, легализуют обмен брачными партнерами (особенно если это отношения искусственного родства между целыми группами, выступающими как квазиродственники, кросскузены, например,), обеспечивают взаимную поддержку в условиях опасности, вооруженных столкновений и т.п.. Как мы пытались показать в более ранних работах [2006, 2006а], отношения подшучивания чрезвычайно мощный, энергетически заряженный, полифункциональный инструмент социального взаимодействия. Здесь мы проиллюстрировали один из вариантов этой полифункциональности: подшучивания содействуют расширению социальных связей и облегчают их поддержание.

Примечания

1 Здесь уместно упомянуть о том, что институт побратимства, как подметил И.С. Кон, представляет собой одну из форм ритуализованной дружбы — каковой являются и отношения подшучивания, а ритуализованная дружба, наряду с эмоциональной связью, всегда подразумевает и некие фиксированные нормы взаимодействия [2005: 113–115].

2 В своем переводе статей Рэдклифф-Брауна «On Joking Relations» и «Further Notes on Joking Relations» [2001] автор настоящей работы так и сделала.

3 Любопытно, что М.О. Косвен рассуждает точно так же, пытаясь объяснить противоположное явление: он с патрилокальностью связывает то обстоятельство, что с дедом по матери у ряда народов Кавказа человек связан менее тесно, чем с дедом по отцу. Не живут вместе, значит и отчуждены [1961: 87–88]. Все получается наоборот. Следовательно, этот объяснительный прием не слишком успешен.

4 Utani — название отношений; watani — обозначение кланов, состоящих в таких отношениях; mtani — обозначение конкретных индивидов, которые подшучивают между собой в качестве членов кланов watani [там же: 1315].

Список литературы

Адрианов 1883 — Адрианов А.В. Сеоки и шуточные характеристики инородческих родов // Дополнения к тексту Г.Н. Потанина «Очерки Северо-Западной Монголии». СПб. Вып. IV. С. 936–941.
Артемова 2006 — Артемова Ю.А. Смеховое поведение: формы и функции (этнолого-психологический аспект): Дис. … к.и.н. М.
Артемова 2006а — Артемова Ю.А. Отношения подшучивания в традиционных обществах (опыт этнололго-психологического анализа)// ЭО. 2006а. № 4.
Артемова 2006б — Артемова О.Ю. Гармония родства //Алгебра родства. СПб., 2006б
Дзибель 2001 — Дзибель Г.В. Феномен родства. Пролегомены к иденетической теории. СПб.
Дыренкова 1926 — Дыренкова Н.П. Род, классификационные системы родства и брачные нормы у алтайцев и телеут // Материалы по свадьбе и семейно-родовому строю народов СССР. Л. Вып. 1. С. 247–259.
Дыренкова 1926а — Дыренкова Н.П. Родство и психические запреты у шорцев // Там же.
Дыренкова 1936 — Дыренкова Н.П. Отражение борьбы материнского и отцовского начала в фольклоре телеутов и кумандинцев // СЭ. № 6. С. 101–115.
Золотарев 1933 — Золотарев А.М. Новые данные о групповом браке // СЭ. № 3–4. С. 197–204.
Кон 2005 — Кон И.С. Дружба. М.; СПб.
Косвен 1961 — Косвен М.О. Этнография и история Кавказа. Исследования и материалы. М., 1961.
Куббель 1988 — Куббель Л.Е. Подшучивание // Свод этнографических понятий и терминов. Соционормативная культура. М.
Максимов 1908 — Максимов А.Н. Ограничения отношений между одним из супругов и родственниками другого // ЭО. № 1–2. С. 1–77.
Ольдерогге 1960 — Ольдерогге Д.А. Западный Судан в XV–XIX вв. // Тр. Ин-та этнологии. Т. 53.
Pэдклифф-Браун 2001 — Pэдклифф-Браун А. Структура и функция в примитивном обществе. М.
Смирнова, Першиц 1978 — Смирнова Я.С., Першиц А.И. Избегание: формационная оценка или «этический нейтралитет»? // СЭ. № 6. С. 61–70.
Смирнова 1983 — Смирнова Я.С. Семья и брак у народов Кавказа. М.
Barnard 1992 — Barnard A. Hunters and Herders of Southern Africa (A Comparative Ethnography of the Khoisan Peoples). Cambridge. Cambridge University Press.
Berndt, Berndt 1977 — Berndt R.M., Berndt C.H. The World of the First Australians. Sydney.
Christensen 1963 — Christensen J.B. Utani: Joking, Sexual Licence and Social Obligations Among the Luguru // American Anthropоlоgist. Vol. 65. Р. 1315–1327.
Elkin 1964 — Elkin A.P. The Australian Aborigines. N.Y.
Erikson 1963 — Erikson E.H. Childhood and Society. L., 1963.
Evans-Pritchard 1929 — Evans-Pritchard E.E. The Study of Kinship in Primitive Societies // Man. Vol. 48.
Evans-Pritchard 1965 — Evans-Pritchard E.E. The Position of Women in Primitive Societies and in our own. L.
Fox 1997 — Fox R. Reproduction and Succession. Studies in Anthropology, Law and Society. New Brunswick and L.
Freedman 1997 — Freedman J. Joking, Affinity and the Exchange of Ritual Services among the Kiga of Northern Rwanda: an essay on joking relation theory // Man. Vol. 12, №1.
Goody 1959 — Goody J. The Mother’s Brother and Sister’s Son in West Africa // The Journal of the Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland. Vol. 89, part I. P. 61–88.
Heald 1990 — Heald S. Joking and Avoidance, Hostility and Incest: An Essay on Gisu Moral Categories // Man. Vol.25, № 3. P.377-392.
Levi-Strauss 1945 — Levi-Strauss C. L’Analise structurale en linguistique et en anthropologie // Word. Vol. I, Р. 33–53.
Marshall 1976 — Marshall L. The !Kung of Nyae-Nyae. Cambridge.
Moreau 1941 — Moreau R.E. The Joking Relationship in Tanganyika // Tanganyika Notes and Records. Vol. 12., P. 1–10.
Perls1969 — Perls F. Ego, Hunger and Aggression: A Revision of Freud’s Theory and Method. N.Y. Цит. по:
Radcliffe-Brown 1924 — Radcliffe-Brown A.R. The Mother’s Brother in South Africa // South African Journal of Science. Vol. 21.
Radcliffe-Brown 1940 — Radcliffe-Brown A.R. On Joking Relations // Africa. Vol. 13. № 3. Р. 195–210. Цит. по:
Radcliffe-Brown 1949 — Radcliffe-Brown A.R. Further Notes on Joking Relations // Africa. Vol. 19. P. 133–140.
Spies 1943 — Spies E. Observations on Utani Customs Among the Ngoni of Songea District // Tanganyika Notes and Records. Vol. 16. P. 49–53.
Schapera 1930 — Schapera I. The Khoisan Peoples of South Africa. L.