Народное сознание и культура севернорусского населения

Проблема народного сознания русских, как и «русский вопрос» в целом, стала особенно актуальной в нашей действительности, когда активизировалось проявление этнического и других видов сознания всех народов России и бывшего СССР. Эта проблема в отношении русского народа стала особенно острой и крайне необходимой для современного научного этнографического рассмотрения, ибо оно слишком долго «молчало», когда заходила речь об исследовании разных аспектов этнокультурного развития русских. Предпочтение отдавалось изучению других, «братских» народов, населявших наше отечество. Предполагалось, что русские – наиболее изученный народ России, и в его статусе, жизни и развитии все «устоялось», все понятно, и обращать особое внимание на все это нет нужды.

Особенно мало изучали русское народное сознание, его становление и трансформации в нем в различные исторические периоды. Правда, в последнее десятилетие появились тру-ды, в которых предметом рассмотрения стал такой вид самосознания как этническое созна-ние. Его сегодняшнему состоянию посвящаются работы социологов, философов, историков . Выходят из печати сочинения русских мыслителей XIX – начала XX в. (П.Я. Чаадаев, А.С. Хомяков, К.С. Аксаков, И.В. Киреевский, К.Н. Леонтьев, Вл.С. Соловьев, Вяч. Иванов, Е.Н. Трубецкой, В.В. Розанов, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, И.А. Ильин и др.) , исторические и философские сочинения современников .

До сих пор нет специальных этнографических работ по этой проблеме, хотя отдельные ее вопросы и стороны затрагивались в массе исследований и в XIX, и в XX веках. В них за описанием культурного развития народа в целом и русского населения отдельных регио-нов, за анализом этнокультурной ситуации на протяжении веков видны проявления разных видов народного сознания: этнического, религиозного, коллективно-общественного, психо-логического, семейного, правового, социального (в этнографии преимущественно крестьян-ского) и т.д. Каждый из этих видов сознания состоит из множества компонентов, выявление и изучение которых может создать целостную картину народного самосознания. Под народ-ным самосознанием понимается осознание человеком, населением или народом в целом сво-его мировоззрения, образа жизни, характера, поведения, оценка себя и своего окружения, отношение к себе и к людям, к окружающей среде. Народное мировоззрение, в свою очередь, включает в себя видение мира, присущее тому или иному народу, его представление о своей роли и месте в этом мире, о своих ценностных установках и нравственных ориентирах. На-родное мировоззрение, картина мира с представлениями о бытии обнаруживается через по-ступки людей, то есть народное самосознание, поведенческие стереотипы находятся в со-стоянии приведения себя в соответствие с социальными условиями жизни (например, с об-щественным развитием, с существующей системой жизнеобеспечения, иначе – с созданной народом культурой) . Изучение осознания людьми своего отношения к окружающему миру и к себе, мотивов их поведения, оценок своего образа жизни, поступков и действий и воообще всей жизнедеятельности, независимо от того, направлено ли это изучение на то или иное на-селение или народ в целом, может дать картину его историко-культурного развития.

Народное самосознание – явление сложное. На его формирование оказывает влияние множество факторов, важное значение среди которых имеют факторы исторического, куль-турного, экологического, этнопсихологического характера. Поэтому всестороннее, глубокое его изучение может осуществляться путем обращения к ряду научных дисциплин, предметом исследования которых являются разные стороны сознания. Чисто этнографическое изучение этой проблемы ограничивается выявлением разных его видов в культурном наследии этноса, отраженных в разных формах народной (традиционной) культуры. Несмотря на это, значе-ние этнографии в таком познании нельзя умалять, ибо с ее помощью можно ответить на су-щественные вопросы, касающиеся роли и места любого народа (населения) в общем цивили-зационном процессе, особенно на такие, как кто мы есть, какой была наша этническая исто-рия, а исходя из этого – каким должно быть наше последующее развитие.

Казалось бы легче всего увидеть отражение самосознания в народной духовной культуре, ибо в ней явственно проступают проявления поведенческого, оценочного, нравственно-го и вообще психологического характера. Но то же самое запечатлено и в разных формах материальной культуры, во всей народной системе жизнеобеспечения, поскольку в «опред-меченной» стороне культуры проглядывает отношение людей к вещам, к природе, ко всему, что человек делает своими руками, к явлениям повседневности, к своему семейному и соци-альному облику. Это обусловлено тем, что материальная культура, как и духовная, связана не только с деятельностью людей, но и с их самовыражением в ней. В этой связи уместно подчеркнуть, что для выявления мировоззренческой и психологической окраски человече-ской деятельности, отраженной в традиционной культуре, важен такой подход, который предусматривает рассмотрение жизни и деятельности народа (населения) изнутри, с его точ-ки зрения, т.к. народ и создает свою культуру, а главное, передает ее последующим поколе-ниям. Такой подход способствует понять глубинный смысл культурных традиций, реконст-руирует картину мира их носителей и характер их самосознания , то есть отражает, не только каким было их этническое Я, но и их социальная психология.

Попытка рассмотрения этнического и частично религиозного самосознания была предпринята нами в статье «К изучению мировоззрения и самосознания севернорусского населения (по источникам XII-XX вв.)» . В ней на материалах по севернорусскому населе-нию было показано, как формировалось его этносознание, как оно видоизменялось в разные исторические эпохи, начиная с XII в., приобретая черты религиозного или крестьянского сознания. До XVII в. в общественном сознании русских, севернорусских в том числе, преоб-ладала вера, православное сознание, хотя временами проявлялся и «языческий след». С XVII в. со становлением человека индивидуального на смену человеку «родовому» происходила «замена веры культурой», а в XVIII в. в культуре все более утверждалась светскость , что не могло не сказаться на состоянии и традиционной культуры народа. Русское этносознание вместе с ней претерпевало изменения и реагировало на меняющийся мир не только через традиционные формы культуры. Наконец, XX в., главным образом советский период, карди-нально изменил и всю жизнь, и все устои и традиции, что привело к становлению общего сознания русских и других народов как сознания «советского народа». Тогда особенно рус-ское сознание утрачивало черты своего этносознания.

В настоящей статье обратимся к вопросу об отражении народного самосознания северян в их материальной культуре XIX – начала XX в. Почему так важно изучение культуры для понимания народного самосознания? Культура отражает «духовное состояние этноса», она и есть «тот образ мира, каким его представляет данный народ» в ту или иную историче-скую эпоху. На любом овеществленном предмете, сотворенном людьми, «лежит печать эт-носа» (человека вообще), поскольку через эти предметы выражено его стремление к позна-нию и себя, и окружающего мира .

Каждая народная культура создает свои традиции, свой образ жизни, поведение, нравственный ориентир, передаваемые из века в век поколениям. Она вырабатывает и механизмы их сохранения и передачи, чем способствует воспроизводству жизненного потенциала любо-го общества. Исходя из этого, будет уместно обращение к культурному наследию в поисках отраженного в нем народного самосознания. Именно культура является «созданной людьми искусственной средой», «системой координат, в которой действуют сменяющие друг друга поколения» с их ценностной ориентацией или настроем. В России все это кардинально не менялось со времен Московской Руси, с созданием самостоятельного от Орды царства, лишь много раз трансформировалось. Это особенно характерно для народной культуры, т.к. она в некоторой степени консервативна, и «чем шире набор традиций, обеспечивающих ту или иную сферу жизнедеятельности», тем более она оказывалась стойкой .

Сейчас в науке все чаще происходит обращение к «культурной истории повседневности» не только для решения современных общественно-политических проблем, но и для понимания мотивов человеческого поведения и поступков, корни которых уходят нередко вглубь веков, объяснимы исторической и генетической памятью людей, поэтому и «культур-ной истории повседневности» любой эпохи в социальной истории и социальной антрополо-гии отдается предпочтение перед «теорией стиля жизни» .

Прежде чем обратиться к конкретному рассмотрению вопроса о народной культуре и самосознании на примере севернорусского населения, необходимо остановиться еще на та-ких моментах, как состояние культуры в течение времен, севернорусской в том числе, и своеобразие последней. Культура не может оставаться неизменной, т.к. по мере развития производительной деятельности людей и усложнения их взаимоотношений с природой ста-новится недостаточно выработанного когда-то набора традиций, обеспечивающих жизнеспо-собность общества. Обязательно появляются новации, правда они не могут «не учитывать» всего того, что было уже достигнуто в предшествующем развитии .

Культура и традиции не исчезают бесследно, полного их исчезновения не наблюдалось нигде и никогда, пока живы носители этих традиций, а вот новации, различного рода модификации и трансформации в культуре с течением времени всегда происходят, будь тò развитие вследствие каких-либо общественных, социальных и т.п. изменений, или адапта-ция в иной окружающей человеческой и природной среде, ососбенно когда идет освоение новых земель. Поскольку культура, как любой живой организм, веками что-то вбирает, впи-тывает, перерабатывает, то она постепенно становится «осознанным и переосмысленным символом этнической (или другого вида – И.В.) принадлежности» для потомков первоноси-телей этой культуры, которая была проявлением живой жизни последних .

Вот почему невозможно возродить первозданную традиционную культуру, когда бы и кто бы этим ни занимался, т.к. она становится «наслоением» всех новшеств и не всегда со-ответствует реальной действительности. Все эти новшества появляются в результате осмыс-ленной, осознанной деятельности людей, адаптирующихся к изменяющимся условиям и са-мовыражающимися в этой действительности. В различные кризисные периоды возникает «тенденция возрождения» традиционной культуры для установления нарушенного баланса «между естественностью и рационализмом». Но возможен, скорее всего, другой путь – пере-осмысление тех сторон народной культуры, которые целесообразны, полезны, оправданы практическим опытом, – и тогда они превращаются в новые ценности и могут войти в жизнь. Поскольку культура, ее ценности находятся в постоянном развитии, то самосознание их творцов становится отражением всех возникающих на этом пути социо-культурных связей, сохраняющих единство ее обладателей. Это можно отнести и к этническому самосознанию, и к другим его видам у любых общностей, любых социальных организмов.

Правда, в состоянии культуры, ее жизнеспособности могут быть и другие явления, например, процессы угасания. К настоящему времени, когда с конца XIX и в XX в. резко менялись условия, необходимые для сохранения русской традиционной культуры, шла поте-ря многих ее черт и форм, особенно когда они становились нецелесообразными в новой дей-ствительности. Такая утрата (буквально ликвидация культурных традиций) производилась осознанно их обладателями, а иногда это происходило насильно, и тогда сознание людей отторгалось от понимания принадлежности к тому или иному сообществу, социальному слою и его культуре. Примером такого отторжения может служить разрушение крестьянско-го самосознания, произошедшее в XX в. в результате проведения коллективизации, отказав-шейся от трудового и нравственного опыта русского крестьянина и нанесшей удар по всей жизнедеятельности российского человека. Точно так же в советский период в результате ре-форматорской деятельности в сельскохозяйственной сфере происходило, например, уничто-жение культурных угодий, и из памяти людей исчезали их названия, дотоле существовавшие веками. С этим уничтожением локальной и региональной топонимических систем пропадало затем и осознание того пространства и той среды, которая когда-то была освоена и постоян-но находилась в поле зрения хозяйствовавших на ней людей . Не только какая-либо челове-ческая деятельность, но и природно-ландшафтные изменения, например, стихийные бедст-вия, могли менять образ жизни, хозяйственную направленность занятий, а в результате слу-чалась утрата традиций, следовательно менялась культура населения, что также не проходи-ло без влияния на самосознание, ибо появлялись другие мотивации, ценностные ориентиры, менялось понимание и осознание всего происходящего, своей деятельности и отношений с природной средой. Правда, чаще менялась форма выражения традиционных установок (а это уже непосредственно связано с осознанием), а не их содержание . Такое изменение проис-ходило в переломные моменты жизни.

Но можно отметить и один парадокс «на фоне угасания этнической культуры» : в ряде случаев наблюдаются «вспышки» этносознания (например, у русских беженцев из быв-ших союзных республик в период перестройки), иногда – этно-социально-психологического сознания (например, у русских казаков или северян-поморов).

Все это приводит к мысли: любые составляющие культуру и психологию народа взаимодействуют с социальными, биологическими, географическими, климатическими, по-литическими, хозяйственными и т.д. составляющими. Психологическое, культурное, соци-альное настолько тесно связаны между собой, что искать такую взаимосвязь для выявления культурно-психологического облика и историко-культурного развития любого населения (народа) вполне оправдано.

Все выше сказанное относится и к культуре севернорусского населения и проявлениям его самосознания. Имеет смысл еще раз подчеркнуть особенности этой культуры, крою-щиеся в путях ее становления. Эти особенности были обусловлены ее развитием на перефе-рии общерусской культуры. Так и весь осваиваемый Север, где формировалось севернорус-ское население, становился переферией Русского государства. Традиционная культура севе-рян стала земледельческой в своей основе, правда, ее черты были свойственны не только культуре северных земледельцев, но и наличествовали у северного промыслового населения. Народная культура в целом у русских всегда была земледельческой, и именно этим опреде-лялось ее своеобразие, а северная культура стала уникальным ее вариантом. Несмотря на свою переферийность культура северян вобрала в себя и сохраняла долгие столетия обще-русский характер и именно культуры земледельческого народа . Ее уникальность же была обусловлена тем, что она сформировалась у хлебопашцев, живших в условиях северной при-родной среды. Кроме того, культура русских северян складывалась в иноэтничном окруже-нии, поэтому она стала «продуктивной и творческой». Ее продуктивность состояла в том, что она способствовала адаптации пришельцев-славян (русских) в новой природной и человече-ской среде. Как всякой периферийной культуре, основой которой к тому же становилась раз-нородная культура, ей было присуще соотношение «своего» и «чужого», все время вынуж-денное сравнение своих и чужих ценностей (признак творчества) и выбора того, чтò в данной ситуации и условиях наиболее приемлемо . Так северная культура становилась «продуктом межэтнических (и межрегиональных – И.В.) связей», и тем самым «проделала тот же путь, что и общерусская культура, вобравшая в себя опыт межкультурных связей, ставших дос-тоянием национальной культуры». Сосуществование культурно-исторических традиций, их взаимопроникновение характерно не только для общерусской, но и для региональных куль-тур: и в той, и в других произошло напластование разновременных слоев, отразивших мно-гообразие культурных связей .

Подтверждение этому можно увидеть в севернорусской культуре. Причем, такое видение наступает при рассмотрении любых материалов, относящихся и к ранним, и к позд-ним эпохам, к разнохарактерным материалам – археологическим, историческим, этнографи-ческим данным. Например, в одном из северных районов – в Кубиноозерье, по данным ар-хеологических раскопок памятника X-XIII веков у д. Минино в 70 км от Вологды, обнаружи-ваются следы разных эпох и все они говорят о связях данного района. Так, связи с Северо-Западной Русью и Балтикой устанавливаются по найденным женским украшениям (подково-образным фибулам, перстням и браслетам с завязанными концами, по орнаменту на украше-ниях – волчьему зубу), по бытовым предметам (ножам с узким клиновидным лезвием, одно-сторонним расческам). Отчетливые финноугорские связи выявляются по украшениям, поя-вившимся с XII в., – зооморфным и шумящим подвескам. По найденным христианским сим-волам XI в., так называемым скандинавским крестам, видны связи со Скандинавией. Наход-ки керамики свидетельствуют не только об этих северо-западных, а также юго-западных свя-зях (с верхнесухонскими, позднекаргопольскими и дьяковскими памятниками), но и об ана-логии с северо-восточной керамикой, что была обнаружена в Коми и в Прикамье (ананьин-ская культура) . Разноэтничное и разновременное по происхождению население создавало здесь специфическую местную культуру. Она складывалась не путем простого наслоения, сложения пластов. Население перерабатывало в своем сознании все имеющиеся у него зна-ния и приобретаемые новшества, которые при освоении территорий включались в его трудо-вой опыт, способствовали выработке нравственных и других ценностей (более конкретно см. ниже).

Позднее в послеархеологическую эпоху характер синтетичности и переферийности северной культуры проявлялся в сознании людей, их восприятии «своего мира» и окружаю-щего его более широкого пространства, в своеобразной «идеологии, принимавшей различ-ные формы маргинальности и оппозиции» по отношению к общерусской культуре . Это хорошо заметно в осмыслении северянами своего и чужого пространства, обозначенного или ограниченного ими такими вехами, как монастыри, храмы, часовни и т.д. Так, например, островные монастыри на Севере были маргиналами по происхождению, с их возникновени-ем определялись и границы северных территорий, осознаваемые населением. Наиболее крупные монастыри (Валаамский, Палеостровский, Соловецкий, Анзерский и др.) «маркиро-вали границы этноконфессиональной территории русских с севера и запада», создавали пе-реферийную территорию Севера с его сакральными границами, поэтому навекà стали наибо-лее почитаемыми. Малые монастыри (Спасо-Каменный, Вожеозерский, Кирилло-Новоезерский и др.) располагались на водных путях во внутренних местах, которые были важны в жизни и деятельности людей, а поэтому были освящены. Третья их группа (скиты, пустыни) создавала «сакральное обрамление своих материнских обителей» . Такое же пере-ферийное положение монастырей и маркируемой ими территории выражалось в храмонаи-менованиях, которые давало обителям население. Среди наименований главных соборных престолов крупных монастырей преобладало имя Преображения, образ которого был симво-лом движения русских при освоении новых и искании лучших земель («искание нового неба и новой земли»), а праздник Преображения стал профессиональным праздником поморов, символом чудесного изменения и преображения жизни. Поскольку жизнь поморов и их про-мысловая деятельность зависели от погодных условий, от стихии, то их сознание обращалось к надеждам на чудо и преображение жизни. Этим их мировоззрение отличалось от крестьян-ского, ибо земледельцы руководствовались, как правило, «логикой традиции, природосооб-разности, космического порядка» .

Образ Преображения у северян дополнялся образами Троицы и Рождества Богородицы (образ домашнего очага и земли), составившие основные фундаментальные образы пра-вославной веры. Вообще храмонаименования Севера, по данным исследования А.В. Камки-на, сводятся к пяти группам: во имя Господа Бога, архангелов, Богородицы, пророков и апо-столов, во имя местных святых и святынь. В исторической памяти людей путем наименова-ния храмов закреплялось представление о границах и протяженности земли, в том числе и своих приходов, а также формировался «круг региональных представлений и ценностей то-гдашнего массового (религиозного – И.В.) сознания» . Любой храм, даже маленькая при-ходская церковь, воздвигалась всем миром, а поэтому в сознании прихожан она «символизи-ровала не только идеологическое единство волости, но и служила материальным выражени-ем общих забот», ибо все, что есть у церкви, принадлежит всему миру, о чем знал каждый прихожанин .

Малые монастыри создавались, как уже указывалось, при хозяйственном освоении внутренних территорий Севера. Это происходило в XV-XVII веках, когда земледельцы отхо-дили от речных долин в мелкие речные бассейны и лесные междуречья. В этой своей дея-тельности монастыри столкнулись с дохристианской культурой, которая при взаимодействии с христианством была «поглощена» им. Монастыри встретились еще с одним явлением. Здесь на «краю земли» оформлялись и различные локальные группы населения со своим по-ведением и мышлением. В глухих северных местах в XVII в. появились старообрядческие общины со множеством толков, сохранявших свои религиозные традиции. По отношению к остальному населению они, в свою очередь, тоже становились и ощущали себя маргинала-ми. В этих условиях монастыри не только выполняли миссионерскую функцию, но и кон-центрировали опыт адаптации насельников к природно-климатическим условиям, тем самым создавали возможность для освоения северных территорий . Отсюда и известная большая роль монастырского освоения (ибо они притягивали к себе население), несколько уступав-шего массовой крестьянской колонизации, но перекрывшим менее масштабную боярскую колонизацию .

Православная вера буквально пронизывала всю жизнь и деятельность русского народа, севернорусских в том числе, начиная с освоения ими земель, адаптации в этих землях, в выработке своего опыта и традиций, становлении народного самосознания. Подтверждение этому находим на каждом шагу, обращаясь к конкретным материалам по освоению террито-рий, антропогенному воздействию северян на природную среду. Сразу же при заселении Се-вера освоенная земля получала религиозное осмысление, «включалась в сакральную геогра-фию Святой Руси», возникала ее «христианская топография», благодаря которой Русский Север воспринимался как часть общей картины мира русских. Важными элементами этой топографии и были кресты, часовни, храмы, монастыри. Их христианские наименования на-ложились в свое время на языческий микрокосм (перекресток, дорога, река, ключи, деревья), включили их в христианскую картину мира. Так как северный мир создавался по типу боль-шого мира, общего для всего народа, то в нем и появились священные христианские образы Троицы, Преображения, Богородицы .

Христианская окрашенность картины мира северных крестьян была в свое время раскрыта исследователем Севера П.С. Ефименко: в центре этого мира северные православные крестьяне видели себя, на его окраинах – язычников-«нехристей» (неславянские народы Се-вера), которые были для них антимиром (проявление соотношения – свой/чужой). В этом представлении отразилась и сложившаяся этническая карта Севера . В деятельности этих крестьян по освоению пространств, создания всей системы жизнеобеспечения (материальной культуры) была заложена идея устроения земли, своего малого мира, обозначенного христи-анскими символами-объектами. Созданная этими людьми культура и до сих пор являет «об-разцы» взаимодействия природной и человеческой среды, поскольку человек «не просто подстраивается под природу, а взаимодействует с ней через культуру» . В таком взаимодей-ствии формировались характер, волевые черты северян, их ментальность.

При освоении территорий и взаимодействии природы и человека шел процесс развития и самого населения, которое заселяло земли. Это наглядно выступает, если рассмотреть формирование различных северных локальных образований – этно- и сословно-территориальных общностей. Интересно, что они возникали как крайние, переферийные группы по отношению ко всему населению. Их крайняя принадлежность облекалась в про-странственно-селенческие характеристики, осмысляемые населением. Так, крупные локаль-ные группы были известны на Севере еще в период его заселения в XIV-XVI вв., когда их расселение, местоположение и окружающая их природа определяли и их самоназвание, и сознание, и отношение к соседям. Обычно такие группы находились в бассейнах рек – дви-няне, важане, пинежане, устюжане, онежане и т.д. Более мелкие территориальные образо-вания возникали с освоением пространств, с продвижением вглубь территорий по течениям рек, побережьям озер и морей – поморы, усть-цилёмы, пустозёры, кокшары и т.п. Эти са-моназвания определяли их местонахождение. У таких групп, даже если они жили по нижне-му или верхнему течению одних и тех же рек, появлялись культурные, языковые и другие отличия, а также поведенческие установки, у них могла быть и разная этническая история, которая приводила к таким различиям. На Севере это было связано с разными потоками его колонизации – со стороны Новгорода или снизу по отношению к нему из Ростово-Суздаля (новгородская и низовская колонизации Севера), что навекà оставило след в культуре насе-ления и его самосознании .

Сформировались здесь и «межселенческие группы» – потомки древних родовых общин. Они были остатком старых северных гнезд деревень (гнездовое расселение на Севере). С сегментацией и разрастанием гнезд возникали будущие волости (для Севера – погосты), станы, приходы. Отдельным деревням соответствовали «селенческие группы», на ранних порах в XIII-XIV вв. с семейно-родовыми связями, позднее в XV-XVII веках – со связями складников, совместно хозяйствующих, осознающих свою общедеревенскую принадлеж-ность и различающих себя по прозвищам. Такое осмысление, особенно общее происхожде-ние или прозвищные имена складников, сохранялись на всем дальнейшем протяжении исто-рии деревень. Точно так же остатками древних родовых, общих по происхождению, групп были околки в деревнях, а в настоящее время в лучшем случае – однофамильцы в них, осо-бенно если они расселены компактно. Возникали и семейно-родовые группы, имевшие об-щее происхождение, но по мере освоения земель расселявшиеся в разных селениях. Их род-ственность проявлялась в одинаково соблюдаемых обычаях, одинаковых занятиях, в общих преданиях, могли быть одинаковыми фольклор и магическая практика.

Каждая из этих страт чувствовала себя жителями определенного пространства, ландшафта , что и закрепилось в их самоназваниях, прозвищах, а главное в самоощущениях. Для всех этих территориальных крупных и мелких групп свойственно сравнение своего сообще-ства с другими, с оценками тех и других, выраженное в речевых формах, а поскольку у них складывалось такое оценочное сравнение, то и вырабатывалось каждой группой определен-ное поведение по отношению к своему и чужому.

Многочисленные примеры осознания северянами себя и своих соседей, своих и чужих поступков, действий, поведения содержатся в разделах монографии «Русский Север: этниче-ская история и народная культура. XII-XX века» . Можно привести лишь несколько приме-ров. Так, население бывшего Череповецкого у. в XIX в. по вероисповеданию разделялось на старообрядцев и приверженцев официального православия-мирских. И те, и другие жили по большей части компактно, отдельно друг от друга. В этническом отношении все они были русскими, и тем не менее различали друг друга по разным признакам – физическому облику, обычаям, речи. Местные мирские осознавали, что у них во всем оставались «следы чуди», о которой они знали, и это знание передавалось из поколения в поколение. В раскольниках же мирские видели все «чисто русское». Замкнутый образ жизни, немногочисленные контакты с окружающим миром обусловили эту «чистоту». Имелась в виду их «русская» внешность и соблюдение ими исконно русских традиций. Но «чудские черты» и не могли быть у старооб-рядцев, ибо сюда они пришли намного позднее (с конца XVII в.), чем древние пришельцы, которые здесь встретили «чудь» и взаимодействовали с нею (XI-XII вв.).

В другом районе Севера – в Каргополье, где происходила сильная ассимиляция финноугорского населения пришлыми славянами, в местном населении по-разному сочетались черты тех и других народов. «Финские черты» долго оставались в облике каргопольцев, хотя они считались русскими, но соседи, зная, что они чем-то отличаются от остальных русских, шутливо говорили о них: «Красна рожа, рвана одёжа, рот пол – верно, каргопол». Про жите-лей Усть-Мошья на Каргопольщине их соседи говорили: «Устьмошане – не крестьяне, бес-подошвенники, устьмошанки – залокотницы, не работницы, нет ни соли, ни муки, был бы перстень нà руки. Не хватило табаку, променяли на муку». Во всех этих объяснениях видно проявление представления свои/чужие.

Жители других северных мест – тотемских деревень – различали себя с соседями – грязовчанами, солигаличанами – «рознились» с ними по говору, способу ведения хозяйства, по устройству жилища, и причиной этой «розни» было их благополучие – незнание ими в прошлом крепостничества. Это были экономические крестьяне (монастырские), которые, как и государственные, были более свободны в своих действиях, нежели крепостные. Отсутствие зависимости от владельца они выражали понятием – «простота воли», в то же время у них был «миролюбивый нрав, они [были] тихи и немстительны». У своих соседей в Грязовецком у. они находили «особую суровость характера». Последнее могло быть связано с религиоз-ными установками местных старообрядцев, какими были жители некоторых грязовецких селений.

От всех них отличались жители центральных районов Вологодчины, например зажиточного села Устья Кубенского (Кадниковский у.), которые были предприимчивы, богаты («живут на городской манер»), они не знали праздности, любили разные нововведения; в остальных жителях этого же уезда они видели «религиозность, честность, трудолюбие, весе-лость, склонность к шуткам», в их обычаях было «много хорошего, гуманного, разумного». Жители другого района – кокшары (в тотемской Кокшеньге) имели сильные отличия от со-седей в нравах и обычаях. Сами они находили себя людьми «особого душевного склада»: «живут кокшары особняком, у них иные обычаи, нежели у соседей; к ним не проникает ни-чего чужого». А вот древние; «чудины», «чудь», о которой у них жили предания даже и в XIX в., по их мнению, совсем другие люди, с которыми они якобы не имеют ничего общего: «чудин – это невзрачный человек, обросший волосами, с белыми глазами, дикий» (летопис-ная чудь белоглазая со светлой пигментацией волос и глаз. – И.В.). Потомки «чудин» отлича-лись от кокшаров: «не забывают обид, очень выдержаны, честны». Своих соседей - ваган кокшары называли «толстобрюхими» (среднего роста, крепкого приземистого телосложе-ния), но отмечали, что они «смелы, к физическому труду привычны, проворны, любят петь».

Отличали себя от соседей и жители устюгских и сольвычегодских деревень, считая себя «народом рослым, красивым, бойким», живущим в «веселых красных деревнях» (их избы из сосны красного цвета). Жителей же болотистых мест Вологодского, Кадниковского и Тотемского уездов они находили «низкорослыми, некрасивыми, бедно одетыми плюгавы-ми мужиченками, лапотниками», у которых «чахлые бабы и дохлые дети», и ютятся они в серых низких избах и «килейках» по болотистым местам.

Известны среди северян прозвища, которыми они награждали друг друга: архангельцы – «морякоеды» (питались морской рыбой), вологжане – «телятники» (есть предание, что они съели теленка с подковами), шенкурцы на Ваге – «ваги кособрюхие» (носят низко на животе пояс), двиняне по Северной Двине – «водохлебы» (занимаются сплавом леса на ре-ке), тарножане в Тарногском Городке – «векмоеды» (охотятся и едят векму-белку).

И конечно, русское население северных уездов различало себя от своих финских соседей, хотя у них было много общего и в культуре, и в физическом облике, т.к. они жили и формировались в тесном соседстве и в одинаковых природных, социальных и других усло-виях. Так, вологодские крестьяне – и русские, и зыряне – «отличались крепким телосложени-ем, имели рост более средний, лица редко правильные». Отдельными чертами облика и ха-рактера они, конечно, различались. Русские были «открыты и откровенны, размашисты даже в своих пороках; зыряне – недоверчивы, скрытны; первые – рассудительны, смышлены, лю-бят новинку, уважают промышленность, деятельны; вторые – необщительны, слепо привяза-ны к родине и старине, честны в отношении к своему брату, но не таковы с теми, кого не знают, и враги всего чужого».

Во всех этих характеристиках можно заметить «природосообразность» (пространственно-селенческие характеристики общностей), «соотнесенность» с нею «мировоззренче-ских представлений и поведенческих стереотипов» людей . Эта природосообразность с ха-рактерными чертами, поступками жителей тех или иных мест и запечатлелась в их оценках, которые они давали себе и своим соседям. Так, «унылыми и вялыми» находили жителей бо-лот их приречные соседи. «Неприветливыми и угрюмыми» считался народ глухих волостей между Кирилловским и Кадниковским уездами. От русских, как видно, отличались зыряне, их соседи в северо-восточных уездах. На первый взгляд, зыряне были «вялы, тщедушны, робки, пасмурны», на самом деле «оказывались выносливыми к суровому климату, смелыми, к тому же хранящими обычаи дедов, честными, а если же были расположены к человеку, то гостеприимными, радушными, хлебосольными» .

Формирование отдельных территориальных и этнических общностей в ходе освоения земель Севера, их культурных традиций, представлений о себе и соседях, о своем и чужом пространстве напоминает общий процесс создания русской этнотерритории и развития наро-да, его культуры и народного сознания. Расселение русских, освоение ими земель и адапта-ция в них путем выработки особенностей регионального характера отражает «весь культур-но-исторический процесс в его хозяйственных экономических, бытовых, межэтнических и морально-психологических ракурсах» .

Механизм создания традиций и особенностей регионального сознания людей состоит в следующем. При осознании единой принадлежности к народу русские жители отдельных земель и краев помнили свою потомственную связь с предками, и на основе опыта и знаний последних представляли, как надо в данной природной среде органично и умело хозяйство-вать, взаимодействуя с этой средой, осознавали особенность своего положения в этих усло-виях. Поэтому в среде русских насельников разных земель и складывались такие устойчивые понятия, как поморы, сибиряки, казаки, уральцы и т.п., становившиеся иногда своеобразны-ми этнонимами, а на самом деле отражавшие более широкие, чем этнические, связи, за кото-рыми стояли и их опыт, и способность приспособления к любым условиям. Становятся яс-ными пути создания культурно-хозяйственных традиций со всей их вариативностью: ло-кальная специфика есть не что иное, как результат адаптации народа/населения к условиям, в которых он живет и трудиться, а его сознание – также результат приспособления к реалиям окружающего мира .

***

Особенно явственно выступают такие явления при рассмотрении различных форм системы жизнеобеспечения, например, народной культуры сельских поселений, ибо поселе-ния возникают в процессе хозяйственного освоения территорий и взаимодействия с природ-ной средой. Природные условия (главным образом, почвенно-климатические) всегда оказы-вали влияние на состояние поселений. Это влияние осуществлялось в двух направлениях: во-первых, на людей, создающих селения, на их хозяйственную деятельность и расселение; и во-вторых, на сами селения, их местоположение, социально-экономические разновидности, планировочные формы, конструктивные приемы и материалы строительства в них .

Действие природного фактора на поселения и расселение бесспорно, но не всегда одинаково, т.к. в процессе трудовой деятельности люди научились приспособляться к при-родным условиям, использовать их в том или ином направлении. Так, например, топографи-ческое положение севернорусских селений в раннюю пору заселения Севера всецело опреде-лялось наличием естественных водоемов (рек, озер), лесных и прочих массивов, где сущест-вовали и селения аборигенов. Сначала это были одиночные или немногочисленные поселки пришельцев-славян (X-XII вв.). В русских летописях отмечалось: «...жилища же их (насель-ников края. – И.В.) по рекам» . С течением времени возникали «цепочки» селений по побе-режьям крупных рек, а с XIII-XIV вв. начался выход славянских пришельцев в бассейны мелких рек: «...починок из той же деревни на наволоках да на наволоке ж на речке Задорке», – так обычно писали в писцовых книгах о расположении вновь возникающих селений, от-почковавшихся от давно существовавших крупных деревень . Такая особенность располо-жения селений по побережьям осталась запечатленной в местном фольклоре:

...Где любезная живет...
Та привольна сторона.
Разливалась, растекалась

Быстра реченька по ней,...
С крýтым бéрежком ровна...

Или:

Село исконú Росляковым зовут...
Вон Белое озеро плещет вдали...

Именно такое использование природных условий и ландшафта привело к созданию северных топографических типов: в долинах рек и по берегам озер распространились при-брежно-речной и прибрежно-озерный типы , явившиеся результатом осознанного взаимо-действия людей с этой природной средой.

Последовательность вживания в природное окружение оставила о себе память в се-верной гидронимии: все крупные реки, давно освоенные, по побережьям которых уже в раннюю пору существовали селения финноугров, имеют названия нерусского происхожде-ния (Двина, Онега, Печора, Мезень, Пинега, Сухона и т.п.), мелкие же, незаселенные в древ-ности, а освоенные позднее русскими, получили русские названия (Устья, Паломица, Мед-ведица). Этот путь развития был обусловлен и наличием земельных массивов в речных и озерных долинах, пригодных для создания пришельцами-земледельцами сельскохозяйствен-ных угодий. Выбор ими мест для поселения был осознанным: пришельцы ставили деревни на высоких берегах, чтобы избежать разливов; далее за деревней разрабатывали пригодные под поля участки – и все это «окаймлялось» естественными границами – лесами. Такими создали, например, Ферапонтову Слободу на Ферапонтовском озере (бывший Кирилловский у. Новгородской губ.) или с.Верховажье (бывший Вельский у. в Вологодской губ.), постав-ленные сначала на «угоре» (высоком берегу) и постепенно «отходившие» («спускавшиеся») к лощине и реке; или с.Никольское Кадниковского у. на р.Уфтюге вблизи Кубенского озера; или кадниковское с.Старое на правом берегу р.Кубины в окружении лесов. Расположение деревень на высоких берегах вошло в поговорку в д.Село Тотемского у. : «Что ни гора, там изба, что ни горушка, там деревушка» .

Такое расположение селений отмечалось как обычное, принятое и жителями Кок-шеньги, и это нашло отражение в свадебном фольклоре. Запорученная невеста из с. Кок-шеньги в причете говорит о своей деревне:

Стоит наша-то деревня
На красе, на угорышке,
На припеке-то солнечном...

и осуждает деревню жениха:

И деревня неславная, Стоит в длину-то от солнышка
Не на красе-то поставлена, К западу-то от месяца,
Не на красе и угорышке, В стороне от добрых людей .
Не на припеке-то солнечном;

В последнем высказывании видно, что местонахождение такой деревни воспринима-лось как «неправильное». Но тут может скрываться и такой момент, что деревня жениха бы-ла старообрядческой, коих в этих краях было достаточно. Тогда становится понятно это рас-положение деревни вдали от постороннего глаза. Обдуманность выбора мест для поселений и учета всех местных природных особенностей насельниками получила отражение у совре-менного северного поэта А. Романова в стихотворении «Русские деревни», в котором он подчеркивает, что крестьянина привлекало многое в окружающем мире:

Сколько их на Руси поставлено То леса их к себе привадили...
Деревенек и сел бревенчатых... И в озерах ржаных да клеверных
То речушки со щючьими плесами, Чередуются, будто пристани...

Когда же в XVI-XVII веках с увеличением населения стало нехватать удобных масси-вов вблизи селений, северяне выходили на водоразделы-волоки, в «черный лес», в «суземье», где и возникали новые деревни, и это также отразилось в местной топонимии: появились названия типа д. Наволок, д. Подволочье, д. Скрябино на суходоле, Починок в четвертном лесу из той же деревни на суходоле . Освоенные речные долины и водоразделы постепенно становились территорией целых общин-волостей (погостов), а в настоящее время они при-мерно совпадают с сельсоветами. Названия многих из них происходят от гидронимов: в Ус-тюгском районе – Верхне- и Нижне-Варжинский (от реки Варжа), Шарденгский (р. Шарден-га), Луженгский (р.Луженга), Марденгский (р. Марденга).

Некоторые черты расселения и возникших топографических типов становились «ис-торическим наследием», культурными традициями, благодаря устойчивости тех материаль-ных форм, в которых выражалась хозяйственная деятельность людей и использовалась при-родная среда для создания селений. Именно так исторически сложившееся заселение речных и озерных берегов по традиции продолжало существовать там веками, ибо население осозна-вало, что реки и озера попрежнему являлись «экономическими нервами», почти единствен-ными путями сообщения, источниками рыбных богатств и сосредоточием в их долинах удобных для земледелия участков. Прибрежное заселение с очаговым размещением населе-ния по рекам, озерам, морям, безлюдьем водоразделов, возникшие еще в период продвиже-ния славян по северным территориям, остается основным и в настоящее время.

Такие традиции проявлялись при освоении все новых и новых земель, а севернорус-ское население «перенесло» их далеко от своих мест, когда в XVII-XVIII веках начало осваи-вать Приуралье и Сибирь, где на первых этапах возобладали такие же, как и на Севере, типы заселения. Так влияние природной среды закрепилось в традиционных формах русской культуры сельских поселений, вполне пригодных и для других регионов России.

Иные стороны культуры поселений также отражали устойчивость материальных форм и традиционность многих своих черт. В этих формах закрепились социально-экономические разновидности селений: главными из них на Севере стали деревни и села. Несмотря на изме-нения в течении веков социального строя, поземельных отношений, развития сельского хо-зяйства, сохранилась устойчивость некоторых сторон именно таких типов поселений, осо-бенно их хозяйственных функций и размеров. Так, северные деревни были и остаются до сих пор малодворными в сравнении с поселениями России, а их хозяйствование базируется на тех же возможностях, которые предоставляет им северная природа.

В то же время северные деревни были различны. Прежде всего, эти различия опреде-лялись степенью зажиточности, хозяйственным направлением (земледельческим или промы-словым), а следовательно теми функциями, которые выполняли деревни как типы поселе-ний. Богатые земледельческие деревни, а часть их была центрами производства товарного хлеба еще в XVII в. и продолжала в какой-то степени быть таковыми и в XIX в., нередко по своим функциям приближались к селам – волостным и торговым центрам, где проходили крупные торгово-ярмарочные мероприятия и сделки, и которые посещались не только мест-ными купцами и торговцами, но и приезжими, и даже иностранными. Такие черты селений отражались в сознании их жителей и выражались в местном фольклоре. Так, в свадебной народной песне, бытовавшей на Кокшеньге (Тотемский у.), говорилось о богатой деревне:

Она (деревня. –– И.В.) стоит по-посадному, Треть Москвы,
Слывет по-базарному. Да треть Вологды,
Как в нашей-то деревне Да уголок славного Питера .
Три города славные:

Фольклор и местная топонимия очень ярко отражали осознанность жителями харак-терных сторон селений. Об их разнообразии на разных исторических этапах говорят дере-венские названия, которые не оставались неизменными. В них отразились этапы хозяйствен-ного освоения территорий и изменений, происходивших с деревнями как типами сельских поселений. Самый ранний пласт северной топонимии, дошедший до нас и существующий поныне, как уже упоминалось, это названия одиночных селений по берегам рек, образован-ные от гидронимов или названные по характеру местности и заимствованные из языка пред-ков финноугров (в форме – где деревня?): Деревня при реке Оште; Печище при реке Пичуге. Но уже к началу XVIII в., когда закончилось основное заселение Севера, названия в такой форме вытеснялись топонимией типа – чья деревня?, означавшей принадлежность. Рост чис-ленности населения и появление многих владельцев у земельных массивов (какими и были ранние деревни как комплексы жилья и угодий) привел к таким переменам. Деревни получи-ли названия от имен или прозвищ жителей и могли быть двойными, тройными названиями: д. Тихоновская, а Барановская тож. Эти топонимы уже, как правило, происходили из рус-ского языка, что свидетельствовало об освоении глубинных территорий русскими.

Многовековое развитие деревень и разнообразная деятельность людей отразились в появлении топонимии, свидетельствующей о различном землевладении в крае и сословном разнообразии населения. Даже в топонимии XIX в. оставались названия типа д. Царева, а Гора тож; д.Монастыриха, возникших в местах дворцового или монастырского владения. Там, где жило половническое население Севера, зависимое от владельцев, появились топо-нимы типа д.Богородишная, а Половниково тож. Даже более ранние деревни периода кня-жеско-боярского землевладения продолжали существовать в XIX в., сохраняя известие об этом лишь в топонимии: д. Княгинино; д.Большой Двор; д.Великий Двор.

К XIX в. появилось и много деревень, к первоначальным названиям которых добави-лись слова: Верхняя, Нижняя, Новая, Старая, Другая, Вторая и т.п., а также с двойными, тройными названиями: д.Перхушково (Левонтьевская); д. Новопоставленный Починок; д. Выставка на отъезжей Кременской пашне; д.Васильевская, Филимоновская под Сосновским Городком. Это – свидетельство увеличения численности населения и возникновения новых деревень.

Самым большим доказательством роста числа деревень и их населения явились дан-ные о «переходе» в деревни других типов селений – погостов, сел, починков, слобод, выста-вок, древних займищ, селищ и т.п. В деревни превращались селения, в которых появился полный комплекс сельскохозяйственных угодий, а о их прежнем статусе напоминали лишь названия: д.Брызгаловский Выселок (Мыгра); д.Распаханная Холмовская Выставка (Лимони-ха); д.Телеговский Починок; д.Сергиевская Слобода; д. Брусенка Городок; д. Городище (Красная Гора); д.Погоская (Выставка из д.Кобылина).

В сельской топонимии нашли отражение и характеры жителей, и их разнообразные занятия, главным образом земледельческие. Гари, припаши, кулиги появились в составе того или иного топонима: д.Бутова Кулига, д. вновь поселенные Гари, хутор Новая Роспашь. Не случайно у поэта А. Романова подмечено:

Петряево, Еланье, Они легенд древней
Ездуха, Жар, Покров... И живы лишь в названьях
То прозвище, то званье Российских деревень .
Не тех ли мастеров?...

Различные понятия, заключенные в топонимах, «рассказывают» о судьбе селений, особенно о их социально-экономическом типе . Так, понятие «села» в Северной Руси до XIV в. относилось к новгородским боярщинам (то же, что княжеско-боярские вдадения Мос-ковской Руси). По историческим документам XV в. известно, что это понятие означало уча-сток земли, владение, а в XVI в. оно почти везде вошло в названия обычных деревень - д. Село, д. Красное Село, т.к. с присоединением Севера к Москве село в старом понятии пере-стало существовать. К этому времени такой тип селения превратился в деревню, а немного-численные оставшиеся села на Севере заменили бывшие погосты – центры округов, волос-тей. То же случилось и со многими другими типами селений – древними погостами, посада-ми, починками, селищами, заимками, займищами, выставками, слободами, которые станови-лись деревнями, а память о себе оставляли в своих названиях: д.Державино, а Семеново Займище тож; д.Вахромеево Печище при р.Пичуге; д. Дороховская, а Максимовский Почи-нок тож; д. Тарасовский Починок; д. Выставка из д. Алексеевской; д. Относная Ананьин-ского Великого Двора выставка; д. Сергиевская Слобода; д. Городок Брусенка; д.Городище, а Красная Гора тож; д.Займище Черное. Некоторые из древних селений превратились в угодья, а их названия закрепились в топонимии: «Шла я нынче зáимкой / На снега гляде-ла…»

Деревни по своему статусу представляли собой селение с постройками и комплексом хозяйственных угодий (пашенных – ближних и дальних, сенокосных, пастбищных, выгон-ных, лесных, водных и т.д.). Превращение в них не только других типов селений, но и от-дельных местностей и даже видов угодий, зафиксировалось в тех названиях, которые давали им люди, и в них, как правило, отражался характер деятельности людей. Такими были быв-шие лесные росчисти, со временем ставшие селениями: д. вновь поселенные Гари, д. Бутова Кулига. То же самое было и с отдельными концами в деревнях, бывшими околками селений, которые из прежних видов ландшафта – урочищ, лощин, пустошей в результате хозяйство-вания людей превращались в части селений, сохраняли свое имя и нередко заселялись жите-лями, носившими одну-две фамилии: хутор Новая Роспашь, д. Пятринская Пустошь. Даже существовавшие в советский период истории колхозные поля совпадали с границами семей-но-родовых угодий, колхозные бригады – с околками (урочищами), а их названия сохраняли память о далеком прошлом, о жизни и деятельности здесь людей.

Таким образом, возникшая в регионе «понятийно-географическая система» была обу-словлена своеобразием этнокультурных традиций и природных ландшафтов, что вошло в топонимию, говоры, фольклор, исторический материал. Объяснения же жителями какой-либо местности значения топонимов, существовавших веками, даже с точки зрения ложной народной этимологии, – это свидетельство «простодушного внимания к своей местности, желание интеллектуально освоить ее, наполнить содержанием». Примеры таких топонимов не единичны. Например, названия финноугорского происхождения, по понятиям жителей, означают: г.Тотьмы − «тò тьма» (темные люди); г.Вологды − происходит от слов «волок» или «Заволочье» − «мол, будет волок, да волок, да еще волок и будет река Волокда» (на са-мом деле, с финских языков − Белая (светлая) вода); реки Сухоны, по понятиям насельников ее берегов, − от «сухая река» (из-за суши за перекатами); г.Череповца («Череповесь») − от диалектного «череп» (твердость, возвышенность), или от древневепсских «чери» (рыба), «еп» (гора), что означает – «племя весь Рыбьей Горы» . Все это говорит о том, что люди находились в «системном единстве со своей территорией» .

Еще более наглядно выступает эта связь людей с местами, где они обосновались, если обратиться к рассмотрению планировочных форм селений. Как известно, на Русском Севере наиболее ранними были так называемые рядовые планы деревень, когда дома располагались в один или несколько рядов, стоящих параллельно друг другу и «смотрящих» фасадами в одном направлении − на реку или озеро, по берегам которых они стояли. В прибрежьях крупных водоемов такие планы селений встречаются и сейчас. Взаимодействие человека с природой наиболее четко проявляется, если рассмотреть варианты такой планировки, кото-рые возникали с течением времени. Постепенно, когда не только реки, особенно мелкие, но и прокладываемые дороги-тракты начинали играть роль путей сообщения, жители, сообразу-ясь с изменением ландшафта, стали застраивать деревни по-иному. Тогда и появились вари-анты рядовой их формы: ряды располагали перпендикулярно реке вдоль трактов, а фасады стоящих в несколько рядов домов уже ориентировались на дорогу; или ряды ставили одно-временно и вдоль реки, и вдоль дороги, когда направление последних совпадало.

Происхождение поселений с рядовой планировкой на Севере связывают со временем его славянского заселения. Наиболее они распространились в местах новгородского освое-ния (по Ваге, в Заонежье, в Архангельской, Новгородской областях), когда пришельцы-новгородцы, продвигаясь по рекам, выбирали места для селений по их берегам.

Так же, как и рядовые деревни, немногочисленными остаются до сих пор селения без плана. Возникновение таких деревень в местах славянского заселения относят ко времени, когда при слабой заселенности был возможен свободный захват земли, и дворы ставились, по выражению северных жителей, «бороной» (как кому захочется), выбирая подходящее и более удобное для себя место. На водоразделах также возникали деревни с дворами, постав-ленными без плана и повернутыми фасадами в разные стороны. Иногда можно уловить стремление ориентировать избы на «теплую сторону» − на юг или восток .

В раннее время селения без плана были по всей территории Вологодчины. По описа-ниям середины XIX в., в Никольском у. дома стояли «камницей» (как печь-камница), в тес-ноте и беспорядке. В деревнях уезда еще и в конце XIX в. «улицы были кривые, и направле-ние их едва заметно» . В сольвычегодских деревнях «в расположении усадеб господствовал полный беспорядок» (Ильинско-Подомская, Гавриловская, Никольская волости) . План с. Шаталово (Пьяное) в Кадниковском у. местные жители сами называли «кавардак» («беспла-ново»), лишь подгорная часть села была благоустроена, где использовали удобный берег Сухоны . Каргопольские деревни в большинстве своем ставились «как кому и где захочет-ся» .

С течением времени планы деревень усложнялись и приобретали чаще всего уличный вид. На Севере это происходило в XIX в., чему способствовало проложение через селения сухопутных дорог, которые стали определять планировку селений. Крестьяне быстро пере-ориентировались, поняв выгодность и удобность уличного расположения домов. «Бывшие узкие улицы, тесная застройка как прикрытие от ветров, огороды сзади домов» перестраива-лись, и деревни меняли свой облик . Многодворные деревни в местах «густого» заселения «вытягивались» вдоль дорог, дома ставились перпендикулярно улице-дороге по обеим ее сторонам и «смотрели» на улицу – «встреча на встречу» .

Самыми многочисленными такие формы селений остаются и до сих пор. Целесооб-разность уличного плана привела к тому, что крестьяне довольно охотно переходили к пере-планировке и по проектам, предложенным Министерством госимуществ. В этих проектах был заложен практический смысл планов, к которому приходили и крестьяне, поэтому про-екты находили поддержку сельских жителей.

Но еще долгое время улицы во многих деревнях имели неприглядный вид, ибо не все-гда соблюдался строгий план да и некоторый консерватизм в этом отношении оставался. В 80-х годах XIX в., несмотря на перепланировочные проекты, в с.Устье Кадниковского у., например, «улицы [были] не чисты, но с тротуарами и фонарями, с тремя храмами в разных сторонах села», так что производилось впечатление уездного города. В Вологодском у. по р.Тошне деревенские избы «стояли неправильно, [были] рассеяны группами в четыре улицы, разделенные пустопорожними местами, огородами, фруктовыми садиками». В целом же, «обыкновенными» становились деревенские улицы в Никольском, Устюгском, Вологодском и Кадниковском уездах, как например, в д.Займище по Лальскому тракту, в которой дома поставили окнами «встреча на встречу», или в кичменьгско-городецкой д.Шолыгино, где новая часть ее «Наугорье» построилась по дороге в две линии. Такими же стали пришекс-нинские (бывш. Череповецкого у.) деревни Речная Сосновка, Остров, Утлово, Ванеево: их усадьбы поставили по обеим сторонам дороги, длинной стороной вдоль нее, окнами повер-нули на улицу. Аналогичными стали в 1880-х годах деревни Грязовецкого у. по Комеле, ки-рилловские и устюгские деревни .

Сообразуясь с расположением угодий, крестьяне строили деревни-улицы в Кадников-ском у. по Вожеге (Огибалово-Тигино): «ставили избы "по проселку" в одну улицу, а потому поля их и сенокосы начинаются тут же, сбоку от самих построек, и для обработки удобны». Так же в устюгских деревнях «пахотные участки находились по одну сторону улиц, по дру-гую – выгон» .

Среди уличных деревень существовали разновидности. При возникновении селений путем слияния нескольких деревень разросшаяся улица приобретала концы, каждый из которых отличался своим наименованием: в д. Блудново Никольского р-на (родина поэта А.Я. Яшина) от центра ее, где была часовня, отходили концы − Угор, Мелентьева, Подгора, Хутор; или в тотемском с. Брусенец и лежащей рядом д. Монастырихе в левобережье Сухо-ны находилась Сергиевская Слободка, в правобережье − Савватиевская Пустыня и Береж-ная Слободка, на косогоре − Заручье, Заболотье, в другой части села − Посад . В этих на-званиях выражено осознание крестьянами этапов возникновения того или иного плана дере-вень или их частей.

Какие бы планировки ни имели селения, в них всегда отводились отдельные места или имелись сооружения, которые определяли многое в их жизни. К таким местам и строе-ниям, прежде всего, относились места религиозного почитания и поклонения и храмы. Ча-совни и церкви часто были центрами, вокруг которых возникало само селение. С ними свя-заны и остатки архаического кругового плана, который в самостоятельном виде почти пере-стал существовать. Так, в Халезском приходе Никольского у. у часовни св.Георгия, ставшей церковью, стали селиться вокруг нее, и долго оставался еще ров («перекоп»), охватывавший этот старый городок, и место это называлось Дворищами. Круговой план имел Тарногский Маркушевский монастырь (Агапитова пустынь) еще и в 1842 г.: 20 изб уже не монастыр-ских, а ставших государственными, крестьян стояли вокруг храма, окруженные монастыр-скими стенами и именовались Никольщанами (по имени церкви), что относилось к целому сельскому обществу из Лондужского прихода. Такое же круговое расположение дворов име-ла д.Семеновская в Тордоксе на Вожеге: они стояли вокруг часовни .

Часовни воздвигались не только в деревнях, но и в лесах, по дорогам.

Я бегу, бегу по поженке,
Добегаю до цясовенки..., − говорилось в кадниковской игровой песне . Двадцать пять часовен в 1840-х годах существовало в никольских деревнях, а на Вожеге часовни были в каждой деревне; центральное место занимала часовня в никольской д. Блудново .

Для церквей выбирали самое высокое и видное место, иногда их ставили на древних городищах, курганах или высоких берегах рек: «на усть реки Черные на Вычегде на старом городище – храм», «на высоком берегу напротив с. Шаталово (Кадниковский у. − И.В.) - церковь», а в д.Хмелевской (Бережок) того же уезда на р.Кубине напротив деревни церковь и дом священника − Поповка; на Вожеге церкви были обязательны в центральных селениях погостов и в отдельных деревнях .

С далеких языческих времен оставались в деревнях священные места, которым по-клонялись довольно долго. Это были рощи, отдельные деревья, родники, у многих из них ставились обетные кресты. В кадниковской Ухтомской волости у д. Якуши в конском про-гоне была священная роща. В Ростово-Вознесенской волости Вельского у. идолопоклонение в лесу сохранялось с далеких чудских времен. На Кокшеньге было много «святых источни-ков», а в лесу за Пелтосами совершали омовение в озере; у д. Веригино поклонялись деревь-ям, «заключив» их в часовни. В каргопольском Кенозере была священная роща, а в д. Ряпу-сово стоял обетный крест .

Места около часовен и церквей предназначались не только для сборов молящихся, иногда возле них устраивались торговые ряды, лавки, там проходили базары, ярмарки, об-щинные сходы и праздничные гулянья. Например, в кадниковском с.Устье на «Воскресен-ском лугу» около церкви, в «Лебяжьем острове» и на берегу р. Кубины были места гуля-ний .

Таким образом, в планировочных формах отразилось многовековое развитие селений и вся жизнь их создателей. Несомненна связь планировок с физико-географическими усло-виями территорий, их зависимость от социально-экономических процессов (хозяйственной дифференциации районов, создания общерыночных связей, проложения путей сообщения, развития общинного и других видов землепользования, естественного роста населения, ис-тории крестьянской семьи и семейных разделов). Многообразные связи отражены в матери-альных формах (в поселениях), и все они прошли через понимание в сознании людей, о чем и находим свидетельства в выраженных ими речевых, фольклорных, топонимических, антро-понимических и т.п. формах.

Такое же отражение и в тех же формах находим, если обратимся к пониманию севе-рянами особенного типа сельского расселения − уже упоминавшихся гнезд деревень. Гнездо-вое расположение селений оставалось в местах первоначального новгородского продвиже-ния. Гнезда деревень, встречавшиеся в Вологодской губ., Н.А. Иваницкий определил как «группы сконцентрированных деревень», назвав их улусами; один от другого улусы отделя-лись волоками-лесами . Описания такого расселения часты по Вельскому, Тотемскому, Вы-тегорскому, Кирилловскому уездам XIX − начала XX в.

Гнездовое расселение во многих местах было вызвано освоением земель, удобных для земледелия, семьями родственников или складников (совладельцев) еще в XVI-XVII вв. В Сольвычегодском у. гнезда превратились в группы небольших селений, составлявших целые сельские общества.Так расселялись из-за недостатка хороших почв и лугов . Зависимость гнезд от наличия пригодных для земледелия земель чувствуется в тарножско-нюксенских местах и по правому берегу Сухоны. Почти все местные гнезда находились по берегам рек. При заселении же холмов, возвышенностей (сележный тип) гнезда были окружены полями и лугами (Маркушевский и Раменский сельсоветы Тарногского р-на) или тяготели к колод-цам и источникам (Бабушкинский р-н) .

Гнезда деревень конца XIX − начала XX в. уже не имели ничего общего, кроме своих названий, с древними гнездами, совпадавшими с волостями. Еще в северо-западных районах Вологодчины, в старых новгородских землях, были уловимы архаические гнезда. А древние их названия были, как правило, в собирательной форме и происходили от имени первоосно-вателей деревень − Верговичи, Давыдята. Расселение родственных семей постепенно стало сосредотачиваться не по всей деревне или гнезду, а в определенных местах, отдельных кон-цах разросшихся со временем деревень, образуя расселение однофамильцев, находящихся в дальнем родстве. Иногда жители гнезд сохраняли свои прозвища и даже целые волостные прозвания. Так, в вожегодских деревнях долго держались прозвищные наименования сель-чан: в Тавеньге – «лодыжники» (старая игра), в д. Подчевары – «лапотники», в Огибалове – «скипидарники» (производили его), в д.Нижней – «фараоны» (от карточной игры), в Тордок-се – «японцы» (по ложной этимологии, якобы «боролись за власть в волости»), в Бекетов-ской – «водохлебы» (их затопляло в половодье), а жителей д. Тигино соседи называли просто «тигарями» .

В селениях сохранялось понятие единства рода − происхождения от одного предка, но при этом у каждой семьи прозвища были различны. В кадниковской д. Гридинской однофа-мильцы, как считалось, «размножились от одного крестьянина» и населили 12 дворов . В больших же селениях, возникших еще в удельный период, сознание единства рода за давно-стью утрачивалось, хотя в действительности и там было «происхождение от одного предка»: прозвища жителей переходили по наследству к каждому новому поколению (Кадниковский у.) . В деревнях почти до настоящего времени знали и помнили «свою сельскую родослов-ную», почитали своих «отчичей и дедичей» .

В поздних прозвищах людей да и в названиях деревенских концов не было связи с древним происхождением жителей от общего предка. В них запечатлелось понимание дру-гих сторон жизни. Все чаще появлялись названия улиц или их концов не от прозвищ жите-лей, а по месту расположения в деревнях или по той функции, которую выполняло то или иное место в деревне: в кичменьгско-городецкой д. Шолыгино ее южный конец назывался Наугорье (на горе); в д. Ивановской на Суде − северный конец Долгособоровский (собор − храм и собор − сельский сход), южный − Кеблицкий (от прозвища); в бабушкинской д. Горка −на юго-западе ее концы Палки или Палошники (прежнее деление полей на полосы, принад-лежавшие отдельным крестьянам); а в другой д. Заборье − концы Угор и Поднизье (по харак-теру местности); в никольской д. Блудново − Угор, Подгора (по ландшафту), Ланской тракт, Хутор (по функциям этих частей деревни), Мелентьева (от имени крестьянина) .

Таким образом, в традиционной культуре северных сельских поселений, в типе сель-ского расселения остались запечатленными многие стороны деятельности людей, их поведе-ния, отношения к себе и к соседям, определения своего освоенного пространства и его гра-ниц, понимания (осознания) переферийного положения своей земли, по которой прошли транзитные маршруты разных потоков переселенцев в поисках новых земель и, наконец, объяснения специфики своих культурных традиций.

***

Попробуем обратиться к другому виду народной культуры – к хозяйственным заняти-ям северян и посмотреть, как материальные формы этой деятельности были связаны с осоз-нанием крестьянами ее значения и необходимости, с выработкой в этой сфере традиций на основе своего трудового опыта и знаний. При знакомстве с таким материалом обращает на себя внимание тот факт, что пришельцы на Север сразу же начинали «узнавать» новую при-родную среду и составлять свое понимание, как надо хозяйствовать в ней. Конечно же, зна-ние земледелия они принесли сюда и стали внедрять эти знания, приспосабливаясь к новым условиям, и таким образом создавать новые традиции. В этом заключался тот механизм при-способления, который вел к выработке локальной вариативности традиций, а это, в свою очередь, отражало непрерывность историко-культурного развития. Примером такого «меха-низма» служит перенос северными крестьянами в новые сибирские земли своего хозяйст-венного опыта, состоявшего в знании трехпольного земледелия. Они и в сибирских условиях начали внедрять трехполье, но практика показала, что более рациональным там оказалось переложное земледелие, несмотря на некоторую его архаику. Крестьяне при всей привер-женности опыту и традициям предков, применяя на новом месте свой хозяйственный опыт, убеждались в необходимости новшеств. Случалось, что эти новшества приобретались ими на промежуточных этапах переселений, где также существовали свои культурно-природные особенности.

Это и заставляло крестьян менять стереотипы мышления. То разнообразие хозяйство-вания, которое обнаруживает, например, трехпольное полеводство на Урале или в Сибири, внедренное первыми севернорусскими засельниками этих регионов, «свидетельствовало о творческом подходе местных хлебопашцев к агрикультурному наследию», поэтому и возни-кала «пестрота крестьянских порядков» полеводства (варианты культуры земледелия) .

Такие же процессы происходили ранее на самом Русском Севере в то время, когда его заселяли русские крестьяне. Они начали хозяйствовать, приспосабливаясь к северным усло-виям, не всегда благоприятным для земледельческих занятий. Наиболее пригодны для них были места по Двинской, частично Печорской низменностям, но и в том, и в другом районе климат был достаточно суровым, т.к. там зимой морозы достигали в среднем минус 30° − 35°, снежный покров на западе региона поднимался до 50 − 60 см, а на востоке − до одного метра, лето было всегда прохладное с большой влажностью, там господствуют подзолистые малоплодородные почвы, много болотных почв. Рабочий земледельческий сезон длился с середины апреля до середины сентября. Хозяйствование в таких условиях было многовеко-вой борьбой за выживание и велось путем применения малоэффективной экстенсивной сис-темы земледелия (сочетание трехполья с перелогом и росчистями).

Славянские пришельцы начали заселять Север, когда в лесной полосе Восточной Ев-ропы развивалось пашенное земледелие. Это вынуждало земледельцев идти на поиски при-годных для пахоты участков. Поиски новых территорий и их освоение шли параллельно феодализации общества, ибо последняя побуждала крестьян искать свободные земли за теми пределами, за которыми феодалы устанавливали власть и расширяли свои владения. Благо-даря таким процессам, в состав восточнославянских государственных образований (Новго-рода, Ростова, Суздаля) были включены огромные пространства Севера, осваивавшиеся пу-тем миграций в их нескольких видах − государственной, монастырской, боярской, из кото-рых две первые сопровождались массовыми крестьянскими переселениями.

Пашенное паровое земледелие, которое пришельцы-крестьяне стали развивать на Се-вере, потребовали не только поиска земель за своими границами (соотношение − свое/чужое, освоенное/неосвоенное), но и совершенствования пахотных орудий. Еще в северных архео-логических памятниках XIII−XIV веках были обнаружены орудия, относящиеся к этому виду земледелия: плужный нож в Белозерье, сошник у с.Верховажье, два сошника из Никольского городища на р. Кокшеньге . Использование таких орудий привело к развитию на Севере своеобразного типа обработки земли − лесного перелога, когда расчищенный от леса участок уже на второй год пахался с помощью характерных для лесной зоны орудий − сох, а также рал; после нескольких лет он забрасывался на отдых.

В XVI в., когда трехполье стало господствующей системой земледелия на Севере с характерными в трехпольном севообороте культурами − озимая рожь-яровые овес, ячмень, пшеница, конопля, лен, − основными орудиями для обработки полей стали деревянные сохи с железными сошниками (ральниками). Крестьяне настолько тонко чувствовали землю и ок-ружающую среду, с которой взаимодействовали, что смогли приспособить пахотные орудия к любым почвенным условиям. Со временем они создали много модификаций сох: двузубая соха с перекладной полицей, соха-односторонка, коловая соха (с сошником или без него), косуля (соха плужного типа с двумя сошниками, лемехом, резцом, отвалом для обработки плотных почв и целины) и т.д.

Заметных перемен в сельском хозяйстве на Севере не происходило до конца XVIII-первой половины XIX в., когда начали развиваться порайонные типы земледелия, но и тогда сохранялось много единообразия в приемах хозяйствования . На протяжении веков у кре-стьян оставались в «холмистом поле широки загоны» (земельные полосы при трехполье) . Стойкость традиций и приверженность крестьян к ним были обусловлены рядом обстоя-тельств. Особые, чаще неблагоприятные природные условия для ведения земледелия, требо-вавшие вложения огромного человеческого труда, вели к постоянным поискам новых зе-мельных площадей. Это и обусловило экстенсивность земледелия. Тем не менее, его разви-тие продолжалось, и в то же время оно трансформировалось. Несмотря на традиционализм, русские крестьяне всегда и везде умели приспособиться к любым условиям, а поэтому их хозяйствование продолжало развиваться. И этот традиционализм был «устойчив не в силу консервативности, а в силу необходимости», т.к. из-за непредсказуемых погодных условий или игнорирования каких-либо обстоятельств можно было лишиться урожая или нарушить все хозяйство. Умелое же применение своих знаний и опыта, внедрение новшеств вело к адаптации в создавшейся обстановке, а апробированный новый положительный опыт пре-вращался в традицию. И все это совершалось не только благодаря упорному труду и массе экспериментов и проб, а и изобретательности и находчивости крестьян, осмысленности их действий .

Основу земледелия в XVIII в. при развитии порайонных его типов попрежнему со-ставляла трехпольная система с традиционным набором сельскохозяйственных культур, но все чаще крестьяне приспосабливались к новым условиям ведения хозяйства − к специализа-ции районов и рыночному спросу . Под воздействием товарного производства произошли изменения других систем земледелия. Так, сопровождавшая трехполье подсека сохранялась только в лесных местностях. «Север испокон веку стоит на росчистях, − говорил один из героев повести Ф.А. Абрамова. – Кто сколько пожен расчистил да полей раскопал, у того столько и хлеба, и скота» . Виды подсек могли быть разными, т.к. зависели от возраста леса. Иногда после первого урожая подсека забрасывалась в залежь – на отдых и подискивался новый участок. Но в лесных росчистях Севера в XVIII в., благодаря смекалке и изобрета-тельности крестьян, зарождалась новая система земледелия – плодосмен с чередованием яровых, иногда и озимых культур (обороты): лен-ячмень и овес-озимая рожь; летом землю пáрили, и, кроме такого способа поднятия плодородия, сеяли репу как яровую культуру. Та-ким образом, вместо кратковременных росчистей переходили к плодосмену (будущим сево-оборотам), расширяя площади трехпольных угодий, в свою очередь, необходимых при уве-личивавшемся народонаселении .

Крестьянская аграрная культура Севера вплоть до 1930-х годов находилась на доста-точно высоком уровне. Судить об этом позволяет выработанная крестьянами система мер по охране природы и прежде всего почвенного плодородия, что было постоянной заботой кре-стьян. Для этого предусматривалось правильное применение систем земледелия (рациональ-ное использование земли, смена и чередование культур, неоднократная обработка почвы, ее удобрение, очищение, окультуривание), применение почвозащитных методов обработки земли, противоэрозийных и мелиоративных работ.

Таким образом, во всем этом видно антропогенное воздействие земледельцев на при-роду, при котором происходило постоянное познание и осмысление почвенно-климатических условий, нового экономического развития и соответственно этому выработка приемов ведения земледельческого хозяйства. Особенно это сказалось на приспособлении к местным условиям техники и создания многочисленных ее вариантов. Мало того, распро-странение тех или иных сельскохозяйственных орудий составило целые ареалы, сопостави-мые с другими культурными ареалами – такими, как ареалы культуры жилища, поселений и т.д. , в свою очередь, формировавшихся при осознанном взаимодействии человека и приро-ды.

Осознанное отношение к природным условиям и выработка приемов хозяйствования были свойственны и северному промысловому населению. Невозможность успешного заня-тия земледелием приводила к развитию разной промысловой деятельности – речному рыбо-ловству и морскому лову, бурлачеству, охоте, добыче полезных ископаемых и меновой тор-говле. Сочетание разных форм хозяйственной деятельности иногда «проецировалось в сосу-ществовании различных религиозных традиций» и обрядовой культуры, как например, это было в одном древнем гнезде деревень на Архангельщине – в Ворзогорах. У жителей Ворзо-гор отмечались разные занятия и культурные традиции, к тому же это население было раз-ным по вере: кроме православного сознания, существовали старообрядческие традиции, а среди последних − особенно традиции скрытнического толка, да и дохристианские верова-ния славянства также были здесь представлены .

Осознание крестьянами своей хозяйственной деятельности, ее специфики отразились в диалектологическом и антропонимическом материале. Такие материалы говорят о том, что пашенное земледелие, распространившееся и у русских, и у финнов Севера, является «рус-ским земледелием». Уже с XIV в. в говорах и тех, и других народов существовала русская земледельческая лексика, особенно та, которая связана с подсекой и лесным перелогом: нива, поляна, новина, лядина, сеча, осек, лемех, соха, сошник, пожня, паскотина и т.д., и менее распространены финские слова – мянда (болото), кулига (росчисть), пал, тыл, дерба и др. Приемы земледелия, техника, аграрный календарь у всех народов в земледельческой полосе Севера стали одинаковы. О «русскости» сельскохозяйственных занятий свидетельствует и антропонимия − фамилии северян, известные с XVII в., в которых отразились занятия земле-делием, скотоводством, промыслами. Кстати, некоторые фамилии такого типа есть и у рус-ских, и у финнов. К ним относятся фамилии, произошедшие от профессиональных прозвищ: Овсянниковы (Овсянник – производит из овса муку, крупу и торгует ими); Овчинниковы (Ов-чинник – скорняк), Огородниковы (огородники); Пахариковы (от «пахать»); Пахотины (от «выпаханных пашен»); Пшеничниковы (торговля зерном, хлебом – от «пшеничный хлеб, пи-рог»); Сальниковы (вытопка сала и продажа его); Свинобоевы (разведение свиней и торговля ими); Солениковы (торговля солью); Солодовниковы (содержание солодовни); Солоносовы (погрузка и выгрузка соли с судов); Хомутниковы (изготовление конской упряжи); Чечулины (диалектное – большой кусок хлеба или пирог-чечуля); Мясниковы (убой скота) и др. Из известных фамилий, например у устьсысольцев, 50 было русского происхождения, а носите-лями их были и зыряне.

Хозяйственное освоение Русского Севера славянами, взаимовлияние культур абори-генов и пришельцев при ведущей роли более высокой славянской культуры, привело к общ-ности их хозяйственной жизни. Русский Север уже с начальных этапов истории стал форми-роваться как единая историко-культурная зона, а хозяйственно-культурный его тип все больше определялся русским этносом. Север превратился в регион с преобладанием в его экономике сельского хозяйства, и основной фигурой его хозяйственной жизни стало кресть-янство.

Поражает умелое хозяйствование северных земледельцев в малоблагоприятных для этого условиях. Не случайно в восприятии людей возник образ северянина, взаимодейст-вующего с природой и «покоряющего» ее, выработавшего у себя спокойный, волевой, пред-приимчивый характер. Местные жители, в генетической и исторической памяти которых сохранилось знание о своем происхождении от первопроходцев из Новгорода, обладавших именно такими чертами характера, неизменно повторяли о том, что у них «все это от Новго-рода». Так, крепкие физически, здоровые, сильные, ловкие и проворные жители Кокшеньги считали себя «потомками Новгорода со времен Марфы Посадницы». В их характере и обли-ке было больше черт новгородских, чем древнечудских. Чудской компонент был также, на-ряду с новгородским, в их составе. Поэтому соседи воспринимали их таким образом: «кок-шар – это бунтовщик, разбойник, головорез, но в сущности это трудолюбивые, энергичные, предприимчивые и сметливые люди» . Похожими на них, обладавшими новгородскими чер-тами, были жители по Вели, Кулою; потомками Новгорода считали себя и насельники Ха-лезских Городков Байдаровской вол. Никольского у. (это места новгородского посадника Анфала, шедшего на Каму), а крестьяне в Андангских Починках того же уезда имели фами-лию Новгородцевы .

За счет чего достигалась выживаемость на Севере и самих крестьян, и их хозяйства? Главное, что осознали крестьяне, это необходимость коллективного труда. Только коллекти-визм, артельность приводили к нужному результату и были гарантией устойчивого, стабиль-ного порядка, ненарушаемого жизненного и рабочего ритма. Это выразилось у северян, как и вообще у русских крестьян, в своеобразных трудовых формах. Одной из них были традици-онные помочи с их принципом работы «все у всех», с поочередной работой у каждого дере-венского хозяина. Такая взаимопомощь охватывала все виды сельскохозяйственных работ − пахота, вывоз навоза на поля, жатва, уборка льна (и нередко его обработка), молотьба, сено-кос, возка леса, дров, строительство изб, сооружение печей в них (главным образом, глино-битных); существовала она и в промысловых занятиях крестьян (рыболовство, звероартель-ный промысел и пр.). Обязательность коллективного труда осознавалась крестьянами при обработке мирской пашни (общей общинной запашки) и в различных мирских работах по прокладыванию дорог, строительству мостов, огораживанию полей, паскотин и других видов угодий и т.п.

Образ северного крестьянина-труженика в понимании людей сохранялся веками, но когда с социально-экономическими переменами второй половины XIX – начала XX в. стало сильно развиваться отходничество, появились и другие образы. Отход и особенно работы на промышленных предприятиях меняли строй сельской жизни, отвлекали крестьян от деревен-ских занятий, а иногда придавали нелучшие черты психологии и характеру людей. Так, кре-стьяне Устюгского у. уходили работать в город. В одной из местных народных песен гово-рилось о работниках Грибановской льнообрабатывающей фабрики:

Как на этом на заводе
Избалован весь народ,
Исплутован весь народ...

Об отходниках в столицу складывались частушки, в которых отразилось, как в связи с переменой занятий менялся облик, психология, привычки крестьян.

Мой милой мастеровой
В трактире первый половой... (уже не крестьянин. – И.В.)

Или: На завод люблю ходить –
Любимая дорожка.., – говорилось о новых ценностях в час-тушках из Устюженского у. Не только трудолюбие, выносливость, сообразительность вы-рабатывались у крестьян при взаимодействии с природой в нелегких условиях для хозяйст-вования; все это требовало и психологического напряжения, которое могло привести к нерв-ным срывам и выработке противоположных качеств, не являвшихся основными чертами русской крестьянской психологии. Несоответствие между затратами труда и мерой получен-ного урожая иногда приводило к чувству обреченности, вело к небрежности в работе, к без-различию к себе и своему хозяйству. Такие же качества появлялись в прошлом у зависимого крепостного населения, ибо крепостные, в отличие от более свободных государственных крестьян, были вынуждены работать и на себя, и на барина .

Но такое состояние крестьян и их отрицательные психологические черты, к счастью, не были массовыми явлениями, а уж в религиозном сознании людей жил образ умелого зем-ледельца, представление о «совместимости земледельческого труда с делами благочестия». Православие не в меньшей степени, чем другие факторы, влияло на практику земледельче-скую и природоохранную, определив «всю систему взаимоотношений человек-природная среда». Оно же способствовало и выработке строгого добросовестного отношения к труду на земле на основе представления, что «труд благословен Богом». Религиозная этика наложила отпечаток на всю крестьянскую жизнь, в том числе и на трудовую деятельность. Внешне это нашло проявление в обрядовой культуре крестьян: всевозможные крестные ходы, молебны, обеты осуществлялись с целью сохранения плодородия земли, получения богатого урожая и создания благополучной жизни .

Образ предприимчивого крестьянина, обладающего знаниями и опытом поколений, жил на Севере веками и даже усматривался позднее в образе северного кулака начала XX в. Этот кулак был на самом деле обычным крестьянином, но он умело вел свое хозяйство, ор-ганизованное и нацеленное на получение необходимой продукции. Самым ценным в ведении хозяйства кулаками было сохранение, а не нарушение исконных хозяйственных традиций, глубокое знание местных природно-климатических условий, природоохранная деятельность, основанная на выработанных веками мерах по сохранению почвенного плодородия. Рацио-нальное и успешное земледелие было свойственно и некоторым коллективным хозяйствам крестьян, возникшим в первые послереволюционные 1917–1920-е годы. Особенно тозы (то-варищества по совместной обработке земли) пользовались такими традиционными метода-ми: ранним паром (весенним) и обязательным удобрением земли органическими удобрения-ми и компостами (смесями навоза с другими веществами – соломой, мхом, золой) .

Коллективные хозяйства того периода поддерживали культуру земледелия: происхо-дило внедрение новых его систем (многопольных севооборотов), использовались оправдав-шие себя традиции. Кооперативы осуществляли и первичную обработку сельскохозяйствен-ных продуктов в специально заводимых предприятиях – маслозаводах, мельницах, просо-сушках, зерноочистительных пунктах; у них были опытные поля, рассадники, питомники. Они создавали мелиоративные организации, внедряли лучший опыт в агрономии, животно-водстве, народных промыслах.

Крестьянским знаниям и умению хозяйствования поражались чиновники-агрономы и ученые аграрии. Так, в 1914 г. на сельскохозяйственном съезде в Вологодской губ. в одном из докладов прозвучало: «Каждый крестьянин является до некоторой степени метеорологом. В частности предсказателем погоды, что он производит без всяких приборов, пользуясь зна-нием местности, характером последовательности атмосферных явлений и имея огромный практический опыт наблюдений, как отзывается животный мир и растительный на измене-ния погоды – все это по преданию передаваемых из поколения в поколение примет, не про-веренных научным путем» .

Крестьянское восприятие метеорологических явлений – это постоянное бдительное наблюдение за ними, отслеживание изменений в них, фиксация всяких примет и сигналов о грозящей опасности (поведение растений и животных, космопредставления о солнце, луне, звездах). Достигнутое многовековым наблюдением глубокое знание природных явлений по-зволили крестьянам приспособиться к ним. Правда, не обходилось и без религиозного осоз-нания этих явлений – представлений о Господе Боге и его всемогуществе («Не земля хлеб родит, а небо»), применения магических обрядовых действий, которые также были обуслов-лены природно-климатическими факторами. «Православные иконы в "красном углу" избы и ежедневные молитвы, и даже посещение церкви не мешали ему (крестьянину. – И.В.) питать многочисленные суеверия и соблюдать языческие обряды, за которыми стояла могучая вера в силы природы» . И тем не менее, именно православие с его соборностью стало отвечать потребностям крестьян, их стремлению к коллективизму и общинной организации, консоли-дации при взаимодействии с природой.

Необыкновенную стойкость и способность к приспособлению в любых условиях про-демонстрировало старообрядческое население. Гонимые властями раскольники умышленно селились в малодоступных местах, имея минимальную связь с внешним миром. Это было в соответствиии с их религиозными установками. Для сохранения своей веры в чистоте и не-прикосновенности они направили свои усилия на создание самодостаточных общин, не нуж-давшихся в контактах с иноверцами, и все необходимое производили у себя в своих хозяйст-вах. И как сберегали свою веру от иновторжений, оставаясь в старой вере – в истинном «древлеправославном благочестии», так и не допускали никакого постороннего влияния на свою жизнь, деятельность, быт, а поэтому народная культура и традиции, которыми они об-ладали, остались в неприкосновенности, являя образцы подлинно русской традиционной культуры. Что касается их хозяйственных занятий, то в них они проявили настоящую «хо-зяйственную жилку». Наличие «особого духа промышленного и предприимчивости», а также концентрацию в руках некоторых из них, более зажиточных, торговли и даже ростовщичест-ва, отмечали исследователи еще XIX в. именно у местных старообрядцев .

Способность приспособления к изменяющимся условиям проявилась у северных кре-стьян, занимавшихся старинным бурлацко-извозным промыслом на путях от Рыбинска вдоль Шексны к Онежскому озеру и к Беломорью. В 1920-е годы этот извоз осуществляла кресть-янская кооперация, содержавшая, как и в старые времена, бурлацких лошадей (конное бур-лачество). Такой вид работ сохранился здесь и при коллективизации, оставаясь главной статьей дохода «вымирающих кулачков», вынужденных иметь значительные сенокосы в бывших казенных покосах. Этих бурлачков не тронули при коллективизации, т.к. они об-служивали главную дорогу к Беломорскому каналу, с постройкой которого стали ходить гру-зовые пароходы и баржи с буксирами. Бурлачки, примеряясь к изменившимся условиям тру-да, стали создавать своеобразные артели: «... к паре своих лошадок прибавляли еще пару – записывали на свата или зятя, под хорошее настроение – и на куму. А там, глядишь, ко вто-рой паре и третья подоспела – сын оженился ...» – «целые семейства речных извозчиков» жили по Шексне, насчитывавших в таком семейном роду до двух десятков лошадей. И таким образом при строительстве плотины под Рыбинском, в котлованах и строящихся шлюзах собиралось до шести тысяч таких бурлачков со своими лошадьми .

Все это рухнуло с наступлением колхозной жизни. Хозяйствование в возникших кол-хозах привело к тому, что рушилось крестьянское мировоззрение и представление о земле как нечто живом, труд на которой обеспечивал жизнь, и культура хозяйствования на которой могла быть передана по наследству вместе с самой землей. А ведь крестьянское любовное отношение к земле выражалось даже в том, какие имена давали крестьяне каждому бугорку, перелеску, тропке, деревне: «... у стариков нашлось свое имя, свое название. Любили люди свою землю, свои родные места. Пахомкова Гарь, Мамина Зыбка, Поречье, Антохины Рас-копки – вкусно выговорить!» – говорится в повести Ф.А. Абрамова «Мамониха». Или в той же повести: «Густо стояли селенья в их лесном краю, по душе пришлась дедам и отцам под-нятая из-под корня землица... а названия селениям давали сытные, хлебные. Ржаново, Ов-сянники, Ржище, Калачи...»

Отрицательные стороны хозяйствования в колхозах проявились с самого начала. Про-изошел полный отказ от народного опыта, который был объявлен вредным и рутинным, а хозяйство повсеместно велось по шаблону без учета местных условий. В результате в 1930-х годах произошло нарушение связей человека с землей, отторжение хлебороба от земли, ут-рата крестьянской психологии (любовь к земле, отношение к ней как к живой), которая мог-ла бы вызвать инициативу крестьян и привести к правильному хозяйствованию на ней. О нарушении связи с землей говорили жители вологодских деревень:

Не космос погодой правит –
Народ поохладел к земле.
Вот она, Матушка, и остываёт .

А ведь для крестьян земля, ими обработанная, очень долго сохраняла «святость» и оп-ределяли они эту освоенную землю понятием «куда рука ходила». Крестьянам было присуще «творческое начало», исходившее «от постоянного общения с живой землей, живой приро-дой – Божьим творением. Поистине сыновнее отношение к родной земле» .

Приведенные материалы о хозяйствовании земледельцев свидетельствуют о том, что крестьянское мировоззрение и самосознание формировались на Русском Севере, как и вооб-ще на Руси, под мощным воздействием природно-климатического фактора; воистину «рос-сийские крестьяне-земледельцы веками оставались своего рода заложниками природы». Только выработанные под этим влиянием умение, сноровка и трудолюбие выручали их, хотя среди крестьян и появлялись отдельные личности с другими поведенческими стереотипами, обусловленными сведением на нèт огромных людских затрат при неблагоприятных клима-тических условиях. У подавляющего же числа крестьян перевешивали идеи коллективизма и взаимопомощи как повсюду в России, так и в отдельных русских регионах. Идея принадлеж-ности земли Богу соотносилась в их представлениях с принадлежностью ее обществу в це-лом. Такое понимание было фактором формирования общинного (коллективного) сознания и психологии, которая, в свою очередь, «сыграла не менее важную и опосредованную роль в судьбах русского народа, определив... целый ряд существеннейших проявлений националь-ного характера и культуры» .

Сейчас терпят крах попытки возродить крестьянство с его исконным мировоззрением и самосознанием. Для этого недостаточно законодательных мер, к которым прибегают руко-водители аграрной сферы. Необходим комплекс мер экономического, правового, воспита-тельного порядка, которые восстановили бы нравственную связь человека с землей, а это, в свою очередь, благотворно скажется на духовном состоянии всего общества. Нам нужно не только изменение всей основы современного землепользования, но и осуществление особых мероприятий, которые воспитали бы в нынешнем крестьянине ответственное отношение к земле, к своему труду на ней, как в прошлом осуществляли русские крестьяне. За время кол-хозного строя умственные и нравственные запросы не формировали трудовую и обществен-ную деревенскую жизнь, и воспитательные меры не применялись традиционным путем через семью, через сельский мир. Это говорит о том, что первостепенным делом должно стать та-кое воспитание подрастающих поколений, при котором произойдет реставрация народного крестьянского мировоззрения и самосознания. Решение земельного вопроса (истинное, а не на бумаге), развитие в деревне исконно русских форм труда (артельных, кооперативных, а не колхозных) уже поможет вернуть человека к земле, т.к. деревня – это тот своеобразный ор-ганизм со своими особенностями и традициями, с присущими ей формами взаимосвязи че-ловека и окружающей среды, сложившимися исторически на основе опыта сотен поколений. Крестьянство – «основной хребет русской наци» , давшее выдающихся деятелей во всех областях жизни и деятельности народа, стало объектом всевозможных экспериментов, по-несло огромные потери в количественном и качественном отношении. Но оно может восста-новить народное мировоззрение при условии, если станет свободным землепашцем. Таким образом, решив крестьянский вопрос, открыв крестьянам дорогу к земле (но только реально действующим законодательством), восстановив их связь с землей, общество поможет и Рос-сии вернуться на национальный путь развития.

***

Продолжим рассмотрение вопроса о сообразности крестьянского менталитета и прак-тики с природными условиями Севера на примере такой формы народной культуры, как тра-диционное жилище. Памятники народной архитектуры – крестьянские постройки, дворян-ские усадьбы, церкви и часовни – местами сохраняются на Севере до наших дней. Они явля-ются культурным наследием, ибо в этих памятниках воплощаются все стороны жизни и дея-тельности, весь многовековой трудовой опыт, знания и мировоззрение народа. Такое рас-смотрение вполне оправдано и возможно, т.к. жилые и хозяйственные строения, в целом кре-стьянские усадьбы, околоусадебные пространства являются частью среды обитания и жизне-обеспечения и вместе со всеми деревенскими строениями, улицами, дорогами и околоселен-ческими местами составляют «единую ландшафтную зону» . Это уже наглядно выявилось в настоящей статье при ознакомлении с культурой сельских поселений. Знакомство с мате-риалами по северным крестьянским усадьбам показывает, что их сооружение было нацелено на обеспечение бесперебойного жизненного и рабочего ритма, на поддержание безопасности и здоровья их обитателей, то есть прежде всего на экологию человека, его физических, тру-довых возможностей и морально-психологического состояния. Как и любая другая форма народной культуры, жилище создавалось путем проб и переосмысления, иногда ошибок, отбора наиболее целесообразных вариантов. Все это жило в устной фиксации и передавалось поколениям, приобретая статус традиции.

Северное жилище, как и в целом жилище русских крестьян, материал, из которого оно строилось, его сложившиеся типы-варианты были подчинены природно-географическим ус-ловиям. Жилище северян представляло собой образец деревянного зодчества и в очень не-значительной степени – строительства из камня не только потому, что основной подходящий строительный матриал на Севере – дерево. Каменные строения в условиях долгих осенне-зимних холодов требовали много топлива – дров, заготовка которых в больших количествах крестьянину с помощью единственного инструмента – топора (пилы появились поздно) была нелегкой работой. К тому же дерево хорошо удерживало тепло. Северные избы строились из сосны или ели. Крестьяне на своем опыте убедились, что хвойные деревья – наиболее подхо-дящий строительный материал, т.к. из них получаются толстые, длинные, прямослойные, смолистые и прочные бревна, легко обрабатываемые, и, кроме того, хвойные безвредны для здоровья человека, тогда как жилье из других пород дерева, например березы, могло вызы-вать различные болезненные ощущения .

Северное крестьянское жилище уже в средневековое время было довольно внуши-тельных размеров и представляло собой комплекс жилых и хозяйственных строений. Севе-ряне называли их дворами-хоромами, в чем, конечно, отразилось их видение своих построек как нечто величественного, крепкого, того мира, в котором возможно их существование. Усадьба – двор-хоромина и состояла из разных по назначению и размерам строений – жилых и хозяйственных. По ранним источникам – многочисленным актовым документам XVII в. – можно найти свыше сорока названий отдельных помещений усадьбы: изба, горница, клеть, сени, подсенье, предместье, предизбье, мост, подклет, голбец, чулан, крыльцо, рундук, двор, хлев, сарай, стая, поветь, сенник, погреб, амбар, житница, гумно, овин, мякинница, мельни-ца, кузница, баня и т.д. В состав усадьбы входил и огород. В этих названиях выражено крестьянское понимание назначения каждого строения, дифференцированного друг от друга по функциям.

Назначение всех строений было следующее. Основой усадьбы являлась изба (истоп-ка, истьба) – в XVI-XVII веках четырех-, реже пятистенная, сложенная из трехсаженных сосновых или еловых бревен. К XVI в. это уже была трехкамерная постройка классического севернорусского варианта – «изба да клеть, а промеж ними сени», правда, еще оставалась и двухкамерная – изба-сени. Неотапливаемая клеть использовалась для хранения зерна, скар-ба, в летнее время – для спанья, а в XVII в. в некоторых местах она превращалась в горницу – чистую комнату. Но последняя появлялась в жилище зажиточных крестьян, промысловиков-предпринимателей, вотчинников, которые поняли, что такое «усовершенствование» они могли себе позволить в силу своих материальных возможностей.

Кроме избы и клети, в усадьбе имелся хозяйственный двор, а в нем хлевы для скота, конюшня, сенник для сена, помещение для хозяйственного инвентаря. Такие постройки, как житницы, амбары, овины, гумна находились, как правило, вне двора.

В XVI-XVII веках вся усадьба имела свободную планировку: изба стояла вглубине ее, позади избы – хозяйственные постройки. В то время еще не было утепленных хлевов, и для скота строили загоны, огороженные плетнем, а зимой в морозы стельные коровы и молодняк находились в избах . Позднее застройка крестьянской усадьбы отличалась большой проду-манностью и предусмотрительностью на случай разных непредвиденных обстоятельств, да и просто более детального учета природно-климатических условий. Так, судя по документам уже начала XVII в., на Севере появлялись крытые кровлями дворы и началось «объедине-ние» всех строений двора. К концу XVII в. окончательно сложилась севернорусская кресть-янская усадьба – изба и крытый двухэтажный двор под единой крышей – так называемая од-норядная связь двора с домом (изба-сени-клеть-двор, стоящие в один ряд): «хоромное строе-ние изба с сенми и с клетью, а возле них позади вплотную двор», «дом деревянный в одной связи изба, сени, напротив оного клеть, а вдоль них позади двор», «в линию... изба с сенми и клеть..., против всех оных сзади двор», «а во дворе хором изба на подклете, а под избою по-греб, а против избы сенник на хлеву, да под сенником же анбарец» .

Такие крестьянские усадьбы были ранним усадебным типом на Русском Севере. Его органичным развитием был вариант с так называемой двухрядной связью хозяйственного двора и трехкамерного жилья, когда изба и хозяйственный двор ставились в два ряда, парал-лельно друг другу и под разными крышами. Этот тип усадьбы развился в немногих мес-тах , ибо изба-двор под одной крышей были наиболее удобны в северных условиях: и в смысле строительства единого деревянного сооружения, и для лучшего сохранения тепла в холодное время, и для нахождения людей и скота зимой поблизости при обслуживании по-следнего. Тип застройки жилья влиял и на застройку всей деревни. В пределах нее усадьбы с однорядной связью (длинное сооружение) ставились перпендикулярно улице или берегу ре-ки, на котором располагалась деревня, фасадами такие избы обращались на улицу или реку, и этим достигалась экономия мест, удобных под застройку. Усадьбы с двухрядной связью ставились вдоль улицы (реки), в них трехкамерное жилище «выходило» на улицу длинной стороной. Для Севера это было менее удобно и не прижилось здесь.

Размеры построек на усадьбах XVII в. были следующие: трехкамерные хоромы могли достигать 14-20 м в длину, 6-7 м в ширину. Сама изба в плане приближалась к квадрату: 6,5 х 6,5 м – «изба трех сажен печатных». Длина двора обычно равнялась длине жилья, а ширина могла быть равна 14-22 м .

Вне усадьбы, как уже указывалось, крестьяне размещали овины, гуменники, мельни-цы, мякинницы, иногда амбары (житницы), бани. Это было целесообразно, ибо их строи-тельство требовало обширных площадей и соблюдения мер безопасности. Овины (для сушки снопов) и гумна (для молотьбы) находились возле полей, где собирали урожай. К тому же в овинах разводили огонь и держать их вблизи жилища было опасно. На гуменниках – особо огороженных местах хранили необмолоченные снопы и солому, в мякинницах – различные отходы. Зерно мололи на мельницах-мутовках. В XVI-XVII вв. мельницы ставились обяза-тельно у воды (у озера или реки с запрудой), ибо они приводились в рабочее состояние силой падающей воды. Ветряные мельницы появились гораздо позднее.

Само строительство было до тонкостей продумано и отработано на века. Основой се-верного жилища был сруб (стопа, клеть) из сосновых, реже еловых бревен, срубленный в обло (в чашу, в угол) с выпусками углов. Сруб просушивался и ставился на фундамент (на стойки, либо на камни, положенные под нижний венец сруба). Пазы между бревнами про-кладывали мхом для удержания тепла .

Сени, клети и хозяйственные постройки сооружались для лучшего их проветривания в виде столбовых конструкций, при которых рубка в заплот сочеталась с рубкой в обло. Знали северные крестьяне и другую строительную технику при возведении амбаров, дворов, погре-бов – соединение бревен в ладью, в замки и др. Основным строительным инструментом при этом был топор в нескольких разновидностях для разного вида работ, применяли строители XVI-XVIII веках пазники, стружи, коловороты, тесла .

При описании конструкций изб в документах XVII в. называются такие их виды: на взмосте, на подклете, поземная. Поземные избы, ставившиеся прямо на землю, были очень редкими в суровых северных условиях. Плотники старались поднять избу над землей на 1,5-2 м; между полом и землей образовывалось высокое помещение – подклет (взмост), подъизбица, которое очень продуманно обустраивалось для содержания скота, хранения продуктов и утвари, а иногда подклет делали жилым. Изба на высоком подклете – характер-ная конструкция для Русского Севера, своего рода «изобретение» северян, приспособленное к местному климату.

В трехкамерном жилище рядом с избой (в одну связь) находились сени, а за ними – клеть, которая нередко была двухэтажной: «да против избы клеть на погребе», «клеть на подклете», «перед избою клеть о двух жирах». Клети строили не только двухэтажными, но и из двух половин. Использовали их, как и все в крестьянских усадьбах, очень продуманно. В верхних помещениях хранили скарб, продукты, летом там спали, в нижнем этаже размещали погреб и склад с хозяйственным инвентарем. Клети из двух половин разделялись врублен-ными посередине их стенами, и здесь проходили дополнительные сени, из которых можно было пройти в обе половины клети и на хозяйственный двор, бывшим «продолжением» се-верного жилья . Это было очень удобно, т.к. в холодное время не надо было выходить на улицу, чтобы попасть во двор к скоту.

Кровли изб и большинства хозяйственных построек были двускатными, самцовой конструкции, с покрытием тесом или дранкой, наиболее приемлемыми для северных домов, да и в целом для комплекса изба-сени-двор. Кровля на самцах была характерна еще для древнерусских срубных построек, когда слеги крыш укреплялись на бревенчатом фронтоне (на самцах), а снизу доски тесового покрытия держались загнутыми сучьями-курицами. Две-ри изб были маленькие для удержания тепла, однополыми из досок, скрепленных брусьями – «двери в деревянных пятах». Они вставлялись в косяки и имели порог. Волоковые окна про-рубались каждое в двух соседних бревнах, задвигались изнутри щитом-волоком (снова для сохранения тепла), располагались треугольником на торцовой стене (через среднее выходил дым из избы). В XVII в. среднее окно иногда становилось косящатым, красным (с колодой), т.е. имело раму, и слюдяным оконцем, стеклянным оно стало в первой половине XVIII в.

Потолки в избе не всегда присутствовали, правда, кое-где уже в XVII в. стали появ-ляться потолки из досок, брусьев или плах с центральной балкой – матицей, которая как и многое другое в избе, имела сакральное значение, была символом «удержания мира на своих плечах». Об этом говорит и ее название и «фигурирование» в разных фольклорных жанрах. Глинобитные печи ставили в углу избы на рубленом подпечье (опечке). Они не имели труб-дымоходов, топились по-черному (такой способ давал сразу тепло). Уже в XVII в. в избах были дощатые полы, лежавшие на лагах, врубленных на уровне второго или третьего снизу венца. Высота сруба при такой конструкции достигала 3-х м.

В дом «вело» крыльцо. По документам XVII-XVIII веках известны различные его конструкции в зависимости от конструкции самого дома. Поскольку избы были в основном на высоких подклетах, то и их крыльца сооружались с прирубом, на ряжах, на столбах, ви-сячие. Это древнейшие виды крылец севернорусского жилища. В каждом их этих видов кры-лец была лестница (севернорусская черта), пристраиваемая вдоль стены жилой избы, а не клети. Другой своеобразной чертой крылец было наличие двух рундуков – вверху у входа в сени и внизу на земле .

Двухэтажные дворы под двускатными крышами примыкали к жилью. В нижнем этаже двора в XVIII в. уже устраивали рубленые теплые хлевы для скота. Двое ворот вели во двор - со стороны улицы и огорода. На верхнем этаже – повети держали корм, хозяйственный ин-вентарь, средства передвижения, там же для хранения домашнего имущества строили клети и горенки, в которых летом спали. Сюда наверх поднимались либо по лестнице из сеней, ли-бо с улицы по помосту (взвозу, взъезду), по которому могла пройти и лошадь с телегой.

Таким образом, в средневековый период крестьяне на Русском Севере возводили вы-сокие больших размеров срубные постройки, представлявшие собой одно целое жилья с хо-зяйственным двором. По источникам XVIII в., такие дома-дворы (хоромы) были там повсе-местны. Так, проведенное в 80-х годах XVIII в. подворное обследование 2581 деревни в уез-дах Архангельской губ. показало, что 63,14% крестьянских домов (7595) относилось к ти-пичному севернорусскому трехкамерному жилищу – изба-сени-клеть; довольно много к тому времени оставалось и двухкамерных изб – 26,66% (3207), но уже заметным становился тип жилища, в котором вторым помещением вместо клети стала чистая горница (9,19% – 1106); а иногда и две горницы (1,01% – 121).

К этому времени можно уже говорить об окончательном приспособлении жилища к северным условиям и создании традиционных его типов. В строительной культуре сохраня-лись как общие черты русского народного жилища, так и множество локальных особенно-стей, частью уходящих своими корнями вглубь веков, к периоду Древней Руси. Кроме того, на различных пространствах страны, как и на Русском Севере, под влиянием природно-климатических условий, социально-экономического развития, характера землепользования и других факторов создавалось свое крестьянское жилище. Его различные типы-варианты за-креплялись народной традицией тех или иных регионов и также сохранялись в общерусской культуре жилища.

В XIX в. произошли большие перемены в северном крестьянском жилище. С развити-ем производственной деятельности крестьян начались усовершенствования всей системы жизнеобеспечения, в том числе и в культуре жилища. К середине XIX в. северяне начали заменять клеть на второе жилое помещение – вторую избу, имевшую, как и первая, печь и такой же интерьер. Постепенно избы стали различаться на летнюю и зимнюю. К 80-м годам XIX в. такая замена в крестьянском доме стала повсеместной. Осознанность необходимости второго жилого помещения была обусловлена социально-экономическим развитием деревни – внедрением поравнительности в землепользовании и вызванным ею разделами больших крестьянских семей. В крупных деревнях и селах появился тип дома: две избы-сени, иногда вместо второй избы еще сохранялась светёлка (горница). В таких домах под избой устраива-ли чуланы-гульбища, в высокие хозяйственные дворы вели помосты-съезды. Но еще не все-гда клали печи из кирпичей, оставалось много глинобитных печей, топившихся по-черному.

С 50-х годов XIX в. можно говорить о переходном периоде в развитии народного жи-лища на Севере. В центральных его районах появилось жилище, которое состояло из одной избы, а сбоку к ней пристраивалась горница, чистая, без печи, правда нежилая и использова-лась вместо чулана. У зажиточных крестьян были уже дома из двух изб: одна – как горница с печью. Встречались и двухэтажные избы, нижнее помещение которых служило зимовкой. Интерьер всех изб был одинаков – с печью в углу у входа, с полатями, с божницей в перед-нем углу по диагонали от печи, но пол в избах существовал не всегда. В этих более южных районах Севера теплее, и там пол и высокие подклеты не всегда сооружались. Здесь долго сохранялись черты древнего жилья. Крыши таких изб были двух видов: двускатные и четы-рехскатные, крытые соломой, редко тесом, т.к. здесь в ту пору чувствовалась уже нехватка лесов. Окна по фасаду украшались росписью, роспись была и в горнице. Печи оставались глинобитные, топились по-черному. В подпол вел спуск-голбец (дверь возле печи с лестни-цей, уходящей вниз).

Восточнее этих центральных районов в селениях по р.Сухоне, где климат, особенно по мере удаления на северо-восток, был холодным, строились двухэтажные избы, но дом сохранял старый тип изба-сени-горница. Последняя была без печи и полатей. И здесь отап-ливались избы глинобитными печами по-черному. В богатых же селениях, например в с.Шуйском, дома отличались от изб в других деревнях внешним видом и внушительными размерами, их красили, устраивали на фронтонах мезонины. Нижние этажи использовались под хлевы для скота.

В верховажских деревнях, тяготевших к центральным районам, черные избы уже бы-ли редки, т.к. над печами устраивались дымоходы. Здесь дома были представлены несколь-кими видами: старыми – изба-горница на подизбице и новым видом – изба-двойня на подиз-бице. Сени таких изб вели на повить. Во дворе находились хлевы, на усадьбе располагались амбар, погреб, баня, гумно.

В соседних с этими деревнями – в Шенкурском у. – в 1850-х годах наличествовали круглые (крестовые) избы на высоких подпольях, где имелись клети-кладовые и зимой в них содержали скот. Сени в таких домах переделывались в теплые помещения и получались еще дополнительные жилые комнаты. В подполье вел вход из избы – голбец. Печи топились по-черному. В этих северных деревнях скотские дворы утепляли мхом . Все эти примеры сви-детельствуют о том, как крестьяне приспосабливали свое «обиталище» и к природным, и к менявшимся экономическим условиям, как они выбирали все целесообразное и проверенное на практике, чтобы обеспечить надежность жилища. В результате в этот переходный период северное жилище постепенно приобретало тот вид, который позднее распространился по-всеместно – две избы-сени-двор. Но несмотря на новшества, в нем сохранялись черты преж-них времен: наличие клети, использование горницы в назначении клети, глинобитные печи, топившиеся по-черному и др.

Во второй половине XIX – начале XX в. прежнее жилище изба-сени-клеть уже не встречалось, т.к. холодная клеть стала второй избой или чистой (белой) горницей. Обе избы ставились либо по разные стороны сеней (изба-сени-изба), либо оба их сруба находились рядом, и тогда дом превращался в тип изба-двойня, сзади изб размещались сени, а затем уже двор.

В постройках конца XIX в. начали появляться зимовки , в которых из-за экономии топлива жили зимой. Это сооружение не имело подклета, покрывалось двускатной крышей, его размер зависел от состава семьи, которая в нем находилась. Зимовка обычно пристраива-лась сбоку дома, и тогда весь он в плане был похож на букву Г (Вельский, Грязовецкий, Сольвычегодский уезды). Вот как поэт А.Я. Яшин описывал один из домов на своей родине в Никольском районе Вологодской области: «Окна дома Устиньи выходили на круглую пло-щадь, как и у других деревенских домов. Но у других домов окна выходили и в сторону озе-ра, чаще всего это были добавочные избы (по-видимому, зимовки – И.В.). К избе Устиньи со стороны озера примыкал двор, и помещался он под одной крышей с домом. А у самого бере-га, почти у кромки воды, стояла еще банька – маленькая, горбатенькая…» .

Новшеством конца XIX в. стали избы-пятистенки. В срубе появилась пятая стена и помещение разделялось на комнаты стеной, а не перегородкой или занавеской. Сначала пя-тистенки строили зажиточные крестьяне. Дом делился на две половины: собственно изба и чистая комната (Тотемский, Вельский уезды). Если пятистенок был двухэтажным, то верх-ние его комнаты были чистыми, иногда без печи (белая изба), нижние – с глинобитной чер-ной печью, с полатями, голбцем (Кадниковский у.) . О появлении новых помещений в жи-лище того времени – светлиц (столовых горниц), о сохранении, наряду с ними, страрых се-ней, клетей и их назначении говорилось в местном фольклоре:

...Уж вы позвольте повыдти, повыступить
Середи светлой-то светлицы,
Середь столовой новой горницы...
...Уж я ходила, молодёшенька,
В синики да в клети новыё,
В сундуки да всё кованыё...

Хозяйственный двор всех типов изб на Севере оставался двухэтажным: на верху, где было меньше сырости, помещался сеновал и чуланы-клети для хранения различных вещей, внизу – теплые хлевы, конюшни. На верхний этаж двора, как правило, вел высокий помост-взъезд. Амбары, погреба, бани чаще выносились за пределы усадьбы: амбары стояли либо перед окнами дома (так можно было лучше их охранять – Сольвычегодский, Тотемский, Ве-ликоустюжский, Вологодский, Вельский, Никольский уезды), либо сзади изб, где они на-дежнее скрывались (Каргопольский, Вологодский, Грязовецкий, Устьсысольский уезды); бани могли находиться на краю деревни у воды –– реки или озера.

И таким образом, приспособление северянами жилища к различным условиям, его усовершенствование привело к тому, что усадьба на протяжение нескольких веков претерпе-ла эволюцию от типа изба-сени-двор через вариант изба-сени-клеть-двор к ее последнему виду изба-сени-изба (горница)-двор. При этом сохранилась удобная для северных мест одно-рядная связь двора и дома. Дом своей фасадной стороной (чаще узкой) «выходил» на улицу. Такой же путь развития жилища можно отметить на разных территориях как самого Севера, так и в местах, осваивавшихся севернорусскими крестьянами – в Вятской и Пермской зем-лях, на Урале и в Сибири.

Оставался неизменным самый устойчивый признак народного жилища, местами со-хранившийся до настоящего времени, – интерьер избы и прежде всего расположение печи, местонахождение переднего угла и той или иной мебели. Из известных типов внутренней планировки дома, характерных для жилища восточных славян, на Русском Севере сложился так называемый севернорусский план , при котором справа или слева от входной двери из-бы ставилась русская печь, обращенная своим устьем (челом) к противоположной от входа стене (обычно фасадной). Что значила печь для крестьянского жилища? О понимании кре-стьянами ее роли и предназначения очень образно писал А.Я. Яшин в повести «Баба Яга». Русская печь «большая и ласковая» была «живой душой северной избы». «Печь – сердце до-ма. Пока печь не сложена, избы еще нет. Печь не затоплена – и дом еще не живет, и жилым духом не пахнет. Он вроде еще не освещен (подчеркнуто мною. – И.В.)… Печь теплая – зна-чит, и домовой в избе живет: где же ему и ютиться, как не под печкой?… для всех печь явля-ется как бы родиной на нашей земле…» . Угол избы по диагонали от печи считался перед-ним (красным, большим), в нем находилась божница с иконами. Здесь же в переднем углу стоял стол. Стол в доме (престол, божья ладонь) в народном религиозном сознании отражал идею пути. Этот сакральный центр жилища, конечный пункт начала и конца жизни, нахо-дился обязательно в углу с иконами. Вдоль стен размещались лавки. От печи над входом к боковой стене настилали полати, на которых спали. Вдоль той боковой стены, у которой стояла печь, находилась кухня (куть, закуток, середа, заборка). Такой интерьер жилища был возведен в узаконенную народную традицию.

В конце XIX – начале XX в. строительная техника, конструктивные приемы, художе-ственное оформление крестьянских домов усовершенствовались и усложнялись далее – про-цесс развития жилища не прекращался. Хотя северное жилище попрежнему было срубным, фундаментом его являлись стойки-столбы, реже камни, теперь в нем появилось по две избы, нередко двухэтажных, а значит ставилось два сруба. В них прорубались широкие окна, на-стилался потолок, встраивались лавки и полати, могла меняться схема входных дверей, а также входов-дверей в подклет, во двор и т.д. Значительными были переделки при оборудо-вании бывшей клети в горницу или вторую избу.

Плотницкий инвентарь пополнился различными инструментами и приспособлениями как своего кустарного, так и заводского изготовления. Благодаря этому, можно было приме-нять новые способы строительства. Так, появилась обшивка сруба тесом. Исчезла смацовая конструкция крыши, она заменилась стропильной, элементы же безгвоздевой конструкции сохранились при возведении хозяйственных построек. На самцах, слегах и желобах крепи-лись двускатные крыши конём, охлупное бревно скрепляло верхний стык скатов. Стропиль-ные крыши могли быть двух-четырехскатными. Ранее всего они появились над горницами или чистыми избами, затем – над всеми постройками. На деревенских постройках в Грязо-вецком у., например, встречались трехскатные крыши-лбом. Четырехскатными крышами покрывали пятистенки. Покрытие крыши повсеместно становилось тесовым, лишь там, где леса было недостаточно, их крыли соломой (вообще эта черта свойственна южнорусскому жилищу).

Окна везде становились косящатыми (с рамами), растворными. В пятистенках по фа-саду было от трех до пяти окон.

В дома вели крыльца, как праивло, с лестницами, т.к. дома были высокими. Об от-дельных конструктивных элементах той поры можно найти свидетельства в местном фольк-лоре:

...Уж я возьму двери за скобу, ...Вы не гнитесь-ко половицьки,
Отворю да двери на пяту, Не ломайтесь переводицьки...
Зайду в светлу светлицу. (балки под полом. – И.В.).

В самых северных и северо-восточных районах еще строили дома, на фронтонах ко-торых находились балконы, мезонины. «...Диковинка в доме... мезонинчик или чердак, по-здешнему, – писал о таких домах Ф.А. Абрамов в повести "Вокруг да около", – да не просто какой-то там курятничек дощатый под крышей (такие теперь не редкость в новых домах), а настоящая комната с бревенчатыми стенами, с двумя окнами и балконом... и даже перильца у балкона...»

Печи в избах становились кирпичными и с дымоходами. Такое новшество также на-шло отражение в фольклоре. Так, в свадебных причетах невест Кадниковского у. говорилось:

...Пойду я на кирпишну середу ...Уж вы позвольте повыдти...
Ко родимой своей матушке... ...Да со кирпишной середы...

Середа-кухня стала называться кирпишной, т.к. в ней была печь из кирпича.

Севернорусской чертой в жилище было наличие особого спуска в подклет – голбца, размещавшегося возле печи у входной двери. Это был дощатый шкаф вдоль печи, с торца его возле печного шестка была дверь, от нее шла лестница, по которой спускались в подпол. Та-кие спуски были еще в курных избах. При строительстве белых изб крестьяне стали усовер-шенствовать этот спуск: шкаф убирался, на его месте появлялся деревянный короб, также вдоль печи, высотой 30-40 см от пола, в него встраивалась задвижная крышка, закрывавшая вход в подклет (западня, карзина). Иногда печь выдвигалась из угла избы, и голбец перено-сился в запечье. Это более поздний вариант спуска, нежели западня.

Появились и другие новшества в крестьянском жилище – встроенные перегородки между комнатами, новая мебель. Наряду с лавками и полками, а также грядками – платяны-ми брусьями, в домах стояли стулья, сделанные по городскому образцу, выдвижные скамей-ки, шкафы и др. В пятистенках в чистых половинах вместо русских печей появились гол-ландки, убирались полати, стены обклеивались обоями.

Хотя в целом севернорусское жилище сохраняло общие черты, в нем осталось ло-кальное своеобразие, в котором отразилась приспособленность строительства к изменяю-щимся условиям. Исследователь Севера А.А. Шустиков, описывая крестьянское жилище Вельского, Кадниковского и Тотемского уездов, отмечал его специфику. Так, в местности Тавреньга сохранялись дома «старинной архитектуры»: в «передках» (летних избах) окна делали небольшие, с разрисованными наличниками; возле этих изб сбоку пристраивались зимовки. Но встречались и большие «хоромы» в 5-6 сажень по лицу, а двор в 12 сажень. По переду избы было 6 окон, в них вставляли стекла. В горнице клали печь с лежанкой из кир-пича и ставили ее в задний угол. Горницу делили заборкой на половины, в заборку вделыва-ли посудный шкаф. Зимовки по сравнению с «передками» были низкими, пол их находился прямо на земле, печи в них были курные, окна прорубались маленькие .

В присухонских деревнях, по данным местного исследователя Д.П. Осипова, также существовали локальные различия в жилище. Среди крестьянских домов он нашел пять ти-пов-вариантов описанных выше крестьянских усадеб.

В бывших олонецких уездах в Белозерье сооружали много просторных двухэтажных (двухстройных) изб. Не мало там было изб, состоящих из передней (для жилья) и задней (горница) половин. К ним пристраивались холодные боковушки, служившие летом жильем, зимой кладовыми .

Своеобразным был декор северного жилища – внешнее и внутреннее украшение дома. В символах декора нашло отражение миропонимание не только крестьянское, но и общена-родное. Наиболее распространилось украшение больших косящатых окон. К их рамам при-делывались наличники – обкладка из досок с прямым карнизом. Сначала резной узор (трех-гранно-выемчатым способом) наносился на карнизы, затем появился на всем окладе. На Се-вере распространилось украшение наличников в виде солнечной розетки (общеславянский мотив солнечного культа). С применением способа накладной резьбы орнамент усложнился – появились узоры в виде геометрических фигур или их частей, растительные орнаменты и изображения птиц, которые также находили трактовку в народном мировосприятии.

Резьбой нередко украшались крыльца, фронтоны изб, балконы, ворота усадеб. Осо-бенно красивы были высокие крыльца с точеными столбиками и перильцами, крытые остро-угольной формы крышами, а также с крышами в виде полубочек и бочек. У самых старых изб крыши крылец оставались резными – в чешую. Округлые концы выступающих слег и бревен крыши избы (охлупня, куриц, повалов, водоспусков) могли украшаться скульптурной резьбой. На концах охлупней-князьков (треугольных брусов на верху крыши) вырезались деревянные коньки, птицы и другие украшения (Вологодский, Грязовецкий, Кадниковский, Вельский, Кирилловский уезды). Если крыша была двускатной, то конек находился на одном конце князька, если четырехскатной – то на обоих его концах. Иногда коньки делали двухго-ловыми. На крышах построек в Грязовецком и Вельском уездах вместо конских голов выру-бали головы птиц, а в Никольском у. – оленьи рога. Своеобразным было украшение всего князька в постройках Сольвычегодского у.: из железа вырезались фигурки-мужички, они скреплялись по головам проволокой и располагались вдоль князька.

Резьба присутствовала и во внутреннем убранстве изб. Резные коньки можно было встретить на божницах, на верхней доске печного шестка, иногда к печке приделывали два резных конька. Коньки были и на оконечностях лавок. Резьбой украшали столы, стулья и различную домашнюю утварь (конские дуги, прялки, швейки, коромысла и т.п.).

Кроме резных украшений, в декоре северной избы существовала и роспись. Раписы-вались и раскрашивались отдельные детали интерьера. К росписи стали прибегать с появле-нием белых изб. Разрисовывались опечки, припечные и подшестковые доски, перегородки комнат, лавки, шкафы, полки-грядки, брусья полатей, столы, божницы. Как правило, кистью наносился растительный узор, особенно древо жизни, реже изображения птиц и других жи-вотных (из последних часто – лев, по-местному лёвушка, в игривой позе), были изображения людей и даже жанровые сценки.

Росписью украшали дома и снаружи: либо красили фронтоны, карнизы, наличники, либо разрисовывали их узорами. По художественным особенностям были близки росписи архангельские, вологодские, костромские и вятские. Во всех них сохранялись архаические черты, свойственные росписи севернорусской зоны, а также связанные с местным искусст-вом предшествующих времен – расписными печными изразцами, деревянной скульптурой, книжной миниатюрой. Это также запечатлелось в аналогичных украшениях – вышивках и кружевах .

Еще более, нежели в декоре, народное мировоззрение отразилось в обрядовой практи-ке крестьян, сопровождавшей строительство жилья, его использование при соблюдении раз-ных обычаев, обрядов, семейных и общественных мероприятий, хозяйственных занятиях, всего того, что составляло жизнь людей. Это выявлено многими исследованиями . О вос-приятии крестьянами своих домов-хоромин писал поэт А.Я. Яшин:

Как чудесами Окна в узорах,
Кичились крылечками, Кровли с подкрылками,
Да туесами, Охлупни в небе
Да русскими печками. С коньками,
С кобылками…
Или в стихотворении «Вологда» он говорил:

…Про Овдотью Олексеевну выспрашивай,
Все укажут, где хоромы охрой крашены.
В кружева ее хоромы вплетены,
У светелки окна в прошвах платяных .

В повести «Баба Яга» он описал причудливые украшения, которые придумал для сво-их хором один из деревенских жителей: «тут и резьба на окнах и на воротах ограды, и тесо-вая обшивка стен, и разноцветные резные и рубленые петухи, и конек над крыльцом, и над оградой, и над крышей с двух сторон, и узорные расписанные маслянными красками карни-зы. Очень похож был форсистый … дом на своих хвастливых хозяев» .

***

Можно продолжить рассмотрение вопроса о том, как приспосабливали севернорус-ские крестьяне свое жилище к меняющимся условиям на примере хозяйственных построек усадьбы. Основными из них, как уже указывалось, были овины и гумна. Ко второй половине XIX в. овины из земляных – ямных превращались в более усовершенствованные наземные–верховые. Они представляли из себя два сруба, поставленные один над другим. В нижнем срубе на земле клали очаг-каменку, входная дверь в нем выполняла и роль поддувала. В этом срубе устраивали отверстие-пазух для прохода горячего воздуха в верхнее помещение. Меж-ду срубами настилался бревенчатый пол-подовин. В верхнем срубе над полом высотой до одного метра приделывались жерди-колосники, между которыми оставалось свободное про-странство. На них клали снопы вниз колосьями (если зерно затем шло на муку) или вверх - для зерна на посев. В этой части овина повыше пола прорубалось окно, через которое закла-дывали (садùли) снопы для сушки или выбрасывали высохшие снопы. На верху овина со-оружалась двускатная крыша, через нее выходил дым. В старых же земляных (ямных) ови-нах нижний сруб с каменкой был опущен в яму. Верховые стали самыми распространенными на Русском Севере, и такой же конструкции овины сооружались в местах севернорусского продвижения на Урале и в Сибири.

Гумна располагались рядом с овинами. Это были также постройки, а не открытые площадки, что стало необходимостью, по понятию крестьян, в северных условиях. Стены гумна, как правило, были сложены из полубревен в заплот, крыши крылись драницей или жердями и соломой. Пол гумна (глина) утрамбовывался и поливался водой. Здесь на долони в зимнее время молотили зерно вручную.

Кроме построек сельскохозяйственного назначения, крестьяне возводили сооружения для своей кустарно-ремесленной и промысловой деятельности. Это прежде всего были куз-ницы, частые в юго-западных и северо-западных местах Севера (Череповецкий, Устюжен-ский и Кирилло-Белозерский край), где население издавна добывало руду и занималось куз-нечным делом. По устройству кузницы не отличались от известных в других регионах стра-ны. Но занятие кузнечным делом отражалось на характерах и поведении людей. Недаром про кузнецов-расковщиков Устюжны Железнопольской говорили: «Устюжна железная, а люди в ней каменные» .

В таежных местах у охотников и рыболовов были хозяйственные сооружения соот-ветствующего назначения. Охотники строили в лесу избушки, в которых жили во время охотничьего сезона, хранили продукты и добытую пушнину. Летние избушки-истопки были срубными, низкими, с глинобитными печами, с дымоходом через окно в стене, без пола, с нарами для спанья вдоль стен, со входом из жердей вместо крыльца, в окна вставлялись бы-чьи пузыри. Истопки были образцом примитивной жилой постройки. Сооружались на охот-ничьем становье и срубные кладовые-лабазы (щамьи) . Такие же избушки строили и рыба-ки; от охотничьих они отличались тем, что ставились на столбах, приподнятыми над водой для безопасности от половодья.

Для севернорусских крестьянских хозяйств было характерно еще одно сооружение, нехозяйственного, а бытового назначения – баня. В жизни северян она имела огромное зна-чение, выполняя множество функций: кроме прямых гигиенических – мытья, бани имели профилактическую и лечебную функцию, в них выполняли и различные обрядовые дейст-вия. Баня «прошла» многовековую историю, стала севернорусской традицией и сохранилась до наших дней . Как постройка она была довольно простой: это был сруб с очагом-каменкой, на котором в котле нагревалась вода, имелся полòк для паренья, стояли емкости с холодной водой и лавки, где мылись. Бани предшествующих веков топились по-черному, в XIX в. появились белые бани, ставшие затем самыми распространенными. О важной в жизни северных крестьян бане говорилось в свадебном фольклоре, ибо в свадьбе она также играла определенную роль. В причетах невесты из Кадниковского у. есть такие сведения о бане-паруше:

...тебя рубили, паруша,... Обруцьё железное,
...Все полоцьки дубовые, Зацерпалка серебрянна!
Потолоцьки кленовые, Во тебе, тепла паруша,
Все лавоцьки дорожёные. Три окошка косещеты,
Каменка хрустальная. На первом на окошецьке
Ушатицёк медненькой,... Лежит брус мыла белово...

Как видно, у построенной в виде сруба с косящатыми окошками паруши был потолок, полки и лавки, сделанные из разных пород дерева, что имело смысл, когда на парý появлялся от них особый «дух», оказывавший профилактическое и лечебное воздействие. В бане жен-щины рожали детей, в чем заключался гигиенический и охранительный смысл: роды счита-лись нечистыми, и нельзя было роженицу оставлять в избе, кроме того, в бане можно было нагреть много воды. С банями связаны разные поверья: одно из них – там жила нечисть и «хозяин» ее – баннушко (банный, банник), которого, как и домового, надо было умилостив-лять, чтобы он хорошо относился к людям, не допускал порчи.

Таким образом, в хозяйственных постройках, как и в жилых, все было продумано до деталей, все строго отвечало своему назначению и стойко держалось (становилось традици-ей), пока не наступили коренные перемены в жизни крестьян и страны в целом. Большие изменения крестьянское жилище претерпело в советское время. После гражданской войны и разрухи в 1920-е годы строительство оставалось без значительных изменений видов и каче-ства построек. При появлявшихся же новшествах жилище разных районов сохраняло ло-кальные черты, которые не могли исчезнуть, т.к. жизнь и хозяйствование людей проходило в прежних природных условиях, своеобразных в каждом районе.

С 1930-х годов, когда с коллективизацией изменилась вся жизнь в стране, происходи-ли изменения во всей народной культуре. Тогда менялся строй старой деревенской жизни, менялись сам труженик-земледелец, его характер и психология. «Те же избы. Те же печи, также полон рот забот, – писал о северной деревне и ее жителях поэт А.Я. Яшин. – Но со-всем иные речи. Век не тот. Не тот народ!» . Крестьянская культура жилища «теряла» свои традиционные черты. Изменения прежде всего касались хозяйственного двора: произошло резкое сокращение его размеров, ибо основное хозяйство теперь велось в колхозах, а не на крестьянской усадьбе. Постепенно стали исчезать постройки для содержания скота, обмоло-та зерна, хранения орудий, транспорта, утвари. Сократилось число хлевов, амбаров, сараев. Многие дворы в те годы разбирались на дрова. Иногда летним и зимним жилищем стало служить одно помещение, разделение же его на ряд комнат участилось. Преобладающим оставалось жилище, состоявшее из кухни и зала (горницы).

Жилищное строительство в деревнях, прерванное войной 1941-1945 годов, возобно-вилось в конце 1940-х – начале 1950-х годов. С тех пор и до наших дней крестьянское жили-ще настолько изменилось, что иногда даже не напоминает традиционное строительство. И тем не менее, в современном жилище можно найти элементы и черты, формировавшиеся в далеком прошлом. Сохранность всего старого наблюдается в постройках первой половины XX в., но иногда старое, передаваясь от поколения к поколению, возникало и при новом строительстве. На Севере, как и во всем Нечерноземье, судя по этнографическим наблюде-ниям, из-за сильного оттока сельского населения в города в 1950 – 1980-е годы новых домов строилось сравнительно немного, в основном в центральных усадьбах колхозов и совхозов, а мелкие селения в результате правительственных «реформ» уничтожались.

Сельское жилище в 1960 – 1970-е годы изменялось: появлялись многоквартирные до-ма, сооруженные по заводским стандартам, правда, на Севере их было немного. Там по-прежнему преобладающим был одноквартирный индивидуальный дом, имевший дворовые постройки и приусадебный участок. При возведении домов использовались как усовершен-ствованные строительные приемы, так и рациональные навыки, опыт местного жилищного строительства, выработанный в течение многих веков. Это касается использования строи-тельных материалов. Рубленные дома из леса на Севере строят с помощью традиционных приемов обработки леса, возведения сруба и т.д. Сохраняется «высотность» северного жи-лища - оно приподнимается над землей, хотя прежних высоких подклетов теперь нет.

Крыши домов разных районов не отличаются по их конструкции и покрытию: прежде же двускатные крыши были наиболее распространены на постройках северных районов Рос-сии, четырехскатные – в южных. Кровельным материалом везде стало железо, шифер, чере-пица, реже тес в лесных районах Севера, где оставались «просторны тесом крытые дво-ры» . Деревянный дом почти всегда обшивают тесом, тенденция окраски дома стала прева-лирующей. Дома по старинке украшают резьбой как старой, выполненной когда-то еще прежними мастерами, так и новой; и в той, и в другой видно унаследование традиционных приемов.

Старинный внутренний план избы сохранился лишь в постройках далекой провинции и преимущественно не в новых домах. Развитие многоквартирности привело к нарушению планировки жилища. Усовершенствовалась и русская печь, к которой нередко пристраивали плиту или лежанку. Печь старого образца становилась ненужной, ибо хлеб стали печь сель-ские пекарни, корм скоту готовили на колхозных фермах.

Таким образом, локальные и общерусские черты крестьянского жилища все более стирались, а с ними исчезала граница региональных усадебных комплексов. Локальные ва-рианты были приспособлены к каждой природной зоне и в то же время имели общее со всей русской культурой жилища. Их происхождение было связано и с различной этноисторией населения районов, и с различными природно-климатическими условиями, в которых они размещались, и с адаптацией русских переселенцев на Севере. Исчезает вместе со всем этим осознание назначения многих сторон и черт этой формы народной культуры, слабее прояв-ляется народное мировоззрение (особенно сакральность), понимание, а тем более соблюде-ние связанных когда-то с жилищем обычаев и обрядов. Остаются лишь чисто практические моменты и стороны этой культуры, происхождение и существование которых обусловлено специфическими северными условиями.

***

Обратимся еще к одной форме народной культуры, входящей в систему жизнеобеспе-чения людей, – к костюму и посмотрим, как она была связана с крестьянским миропонима-нием, мировоззрением, была сообразна природным, социально-экономическим и прочим условиям и становилась традиционной, как с изменением этих условий приобретала новше-ства и меняла свои функции. Функции же народного костюма были многообразны: кроме прямого назначения – предохранения человека, его здоровья от воздействия внешней среды (экологическая функция), он приобретал статус повседневного, рабочего, праздничного (функции практические, эстетические, социальные), а поскольку имел знаковый характер, то становился обрядовой одеждой, в элементах которой отразились народно-эстетические и религиозно-магические представления. Это та форма культуры народа, которая более тесно, чем другие, связана с его духовной жизнью. Ее материальные формы и символика были представлены в многообразной обрядовой практике и выполняли в ней свои функции . Из-готовление костюма было всецело женским делом: шитье, ткачество, украшения – вышивка, кружево и т.д. В деталях костюма и его декоре было заложено восприятие мастерицами ми-ра, только они хранили смысл и понятия символики, которая была запечетлена особенно в орнаментике украшений, в отдельных деталях – поясах, элементах головных уборов и пр. Женщины становились хранительницами крестьянского понимания смысла окружающего их мира, хранительницами более старых представлений народа об этом мире.

Крестьянское самосознание, понимание назначения одежды проявляется во многом. Это, например, «общественная оценка труда», затрачиваемого на изготовление «ладного» костюма, именно качественно изготовленного, удобного. Такое умение получало высокую оценку деревенского общества, а трудолюбие и сноровка в этой работе рассматривались как важные качества мастерицы. Крестьянское особое отношение к одежде проявлялось и в бе-режливости, даже к той одежде, которая досталась от старших поколений. Наследование бы-ло тоже определено крестьянским к ней отношением, пониманием ее предназначения. Это, в свою очередь, способствовало сохранению традиционного костюма. Бережное отношение к нему, как и ко всему окружающему (к природе, дому, земле) являлось одной из составляю-щих системы мировосприятия и мировоззрения крестьян, их уважения ко всему, что человек творит, как создает ценности и воспитывает то же самое отношение в молодых поколени-ях . Бережливость сказывалась и в разделении одежды на повседневную, рабочую и празд-ничную; при выполнении каких-либо ритуальных действий костюм или его детали могли стать обрядовыми. Во всем этом усматривается сообразность одежды с обстановкой, реа-лиями жизни.

В костюме, как уже говорилось, «сочеталось» несколько функций, одни могли сме-нять другие, появляться новые, или одновременно выполнять каждая свое предназначение . Конечно, с течением времени, особенно в XIX – начале XX в., менялись условия жизни кре-стьян, их хозяйственные занятия, менялась обрядовая жизнь в ее смысловом значении, а вместе с ними трансформировалось символическое содержание одежды. Но тот факт, что народная одежда (даже с новшествами) выполняла свои функции, а к некоторым событиям, мероприятиям, обрядам шилась новая одежда по старым образцам – свидетельство не только появления «вторичных форм бытовой культуры» , но и сохранения народного самосозна-ния. Долговечность, особенно обрядовой одежды (костюм в изменившихся условиях конца XIX-XX веков стали сохранять для выполнения им праздничной или обрядовой роли), была возможна, т.к. эволюция народного миропонимания, религиозных представлений происхо-дила «не путем смены старых верований (и понятий. – И.В.) новыми, а путем наслаивания, добавления нового к уцелевшему старому» .

Все это можно подметить, рассматривая народный костюм северян. Он всецело был приспособлен к тем условиям, в которых они жили и трудились, и менялся с изменением этих условий, т.е. был «сообразен» с любыми условиями, а «духовный аспект» этого костю-ма усматривался в мировоззренческих представлениях северных крестьян, связанных с их древней культурой верований и обычаев, запечатлевшихся в деталях традиционного костюма и украшений.

Документы XVI-XVII веков дают возможность понять, что севернорусский костюм, как и в целом костюм русских, сохраняя общерусские черты, шел в своем развитии по пути дифференциации. Существовали его локальные варианты, в них прослеживались социальные различия, выражавшиеся не только в применении определенных материалов для изготовле-ния, но и отличавшиеся характером – убранством, иногда покроем, составом отдельных час-тей. Это также говорит о приспособленности одежды к условиям жизни. Крестьянская одеж-да, в отличие от городской, долго сохраняла традиционность, обладая устойчивостью форм, ярко выраженным своеобразием, так называемой этнической спецификой. Иногда в костюм-ном комплексе наличествовали некоторые его архаические виды, он был недорогой, наряд-ность была присуща праздничному убору. Но со временем одежда сельских жителей стала испытывать влияние городской культуры . В XVIII-XIX веках шел далее процесс социаль-ной дифференциации костюма. Городская одежда все более уходила от традиционных норм, крестьянская же еще долго сохраняла свою устойчивость, хотя и в ней появлялись различные новшества.

Северный костюм, как и в целом народный костюм русских, создавался земледельче-ским народом, издавна занимавшимся выращиванием растительных культур и разведением домашних животных, а поэтому сырье для изготовления одежды, обуви, головных уборов создавалось в домашнем хозяйстве: растительные волокна, кожи, мех, шерсть. В меньшей степени использовались крестьянами материалы охоты на диких зверей. Уже археологиче-ские находки на Русском Севере XII-XIII веков дают основание судить о славянском произ-водстве тканей для одежды. Распространение найденных в раскопках шиферных пряслиц говорит о существовании прядения и ткачества .

По более поздним данным XVI-XVII веков известно, что тканями, из которых шилась одежда, были домашнего производства сукна, холсты (льняные, пеньковые, бумажные), ис-пользовали и крашенины, а среди них и ту, что шла на изготовление холста – пестряди (в полоску, в клетку). Применяли и холст с набивным узором – выбойку, шерстяную некрашен-ную ткань – сермягу, шерстяную и полушерстяную с льняной или пеньковой основой сукма-нину. Известны были разновидности сукна – летчина, настрафиль. На рынках приобретали восточные ткани, которые не могли производить сами и которые шли на праздничную одеж-ду: атлас (с глянцем), объярь (с золотыми и серебрянными узорами), хамьян (для подпушки, обшивки одежд), дороги (полосатая камчатая ткань), тафта, зеньдень, китайка (разновид-ности шелка), бархат (с ворсом), трип (шерстяная ворсистая ткань). Привозными были хлопчатобумажные (хлопок на Севере не выращивали) миткаль, киндяк (желтый, кубовой), кумач (красный), мухоярь (бухарская бумажная с шелком или шерстью), бумазея (ворсистая). Цвета тканей были разные, но любили черевчатые, лазоревые, зеленые. Использовали в одежде мех и кожу .

Самые многочисленные свидетельства о севернорусском костюме остались в мате-риалах XIX – начала XX в. Из них становится ясно, что, как и в предшествующее время, в домашнем хозяйстве производились ткани и другие материалы, которые шли на изготовле-ние одежды. Основными из них оставались холст, сукно, полусукно. Холст получали из во-локон льна и конопли: хрящем называли грубый холст, пòртном – холст средних и лучших сортов.

Еще травы сверкали росой – А зимою коптил фитилек,
Я ходила своей полосой, Уж пряла я, пряла свой ленок.
Полосой из конца да в конец. И потом, набелив волокно,
Уж я сеяла лен-долгунец… До весны я ткала полотно… , –

писал о выращивании льна и его обработке в домашнем хозяйстве поэт А.Я. Яшин.

Сукно изготавливали из шерстяных овечьих ниток, а полусукно – на основе льняной или конопляной пряжи с шерстью. Сукно было сермяжным (грубое) и пониточным (средних сортов). Холсты были однотонными и узорными – пестрядинными в полоску и клетку. Пест-рядь отличалась сочетанием красного, зеленого, желтого и синего цветов. Крестьяне исполь-зовали природные красители – настой коры ольхи, ивы, березы, травы зеленицы и даже на-стой железных предметов. Процесс крашения природными красителями был длительный, требовал пàренья пряжи в русской печи. С конца XIX в. с усовершенствованием технологий этот процесс ускорился, благодаря применению анилиновых красок. Сотканные шерстяные ткани обрабатывали еще дополнительно: их замачивали в кипятке и мяли, пока они не стано-вились мягкими и шерстяная пряжа равномерно затягивала холщевую основу .

Еще с XVII в. крестьяне производили набивные ткани. Способ набивки рано вышел из домашнего производства, в отличие от ткачества, и сосредоточился в ремесленных мастер-ских – красильнях (синильнях). Ткани-набойки шли на праздничную одежду. Их рисунки и расцветка были одинаковыми на всем Русском Севере . В различных исследованиях выска-зывалось мнение, что Русскому Северу не присуще многоцветье и яркость красок тканей (южнорусская черта), что основными цветами там были красный и белый. Если же встреча-лось многоцветье, то его относили к «нерусским истокам» на Севере. Но, как было выяснено, существовали «гнезда» северного многоцветья в пределах вологодских земель, особенно в Великом Устюге и прилежащих к нему районах, в архангельском Приозерном (сельсоветы Архангельский и Чурьега) и Каргопольском (Ошевенский сельсовет) районах. Происхожде-ние многоцветья в северном ткачестве Г.С. Маслова отнесла к позднему времени, когда рус-ское население здесь сформировалось окончательно и стало превалировать во всех районах, то есть эта черта не могла быть древним «нерусским истоком» . Со второй половины XIX в. с изменением хозяйственных занятий (отход, промыслы) крестьяне стали широко исполь-зовать фабричные ситец, сатин, сукно, батист, миткаль, китайку, кисею, грезет. Покупали не только ткани, но и фабричную пряжу и применяли ее в домашнем производстве для празд-ничной одежды и нарядных поясов.

Помимо производства тканей, на Севере существовали различные ремесла по изго-товлению украшений для костюма. Само узорное ткачество можно отнести к таким ремес-лам, а также распространенный в северных деревнях кушачий промысел. Было развито вы-шивание золотыми нитками – золотое шитье. Мастерские золотого шитья издавна сущест-вовали в Сольвычегодске в имении Строгановых, в деревнях по Сухоне (Тотемский, Устюг-ский уезды), где в крестьянских избах и монастырских кельях шили золотом пелены, покро-вы, плащаницы, украшения для крестьянской и городской одежды и головных уборов .

Костюм северян в XIX в. сохранял свои единые для всех мест традиционные формы, многие из которых вели свое начало с глубокой древности. В нем был своеобразный синтез архаических и поздних напластований, и в то же время существовал некий стереотип (штамп) и общепринятый эталон, который и сделал костюм традиционным, передаваемым поколениям. Этот стереотип проявлялся не только в стойко державшихся формах одежды, отдельных ее деталей, особенно покрое, но и в выборе тканей и украшений, в манере оде-ваться, в представлении об облике носителя этого костюма, преимущественно в представле-нии о красоте, ее идеале и даже в манере поведения облаченного в костюм человека, какое бы назначение ни выполнял тот или иной костюм – рабочий, повседневный, праздничный, обрядовый и т.д.

Эстетические идеалы ориентировались также на общепринятые нормы морали и нравственности. Скромное, сдержанное поведение, по общественным деревенским поняти-ям, соответствовало и «некричащему» наряду, в целом спокойному по колориту и деталям исполнения, создававшим силуэт, который не выявлял форм тела, скрывал его. Отсюда – определенная длина подола платья и рукавов, высота ворота, а для головных уборов – «со-крытие» волос. В костюме усматривались не только социальные различия ( в крестьянском – различия разных слоев крестьянского населения, что также свидетельствует о приспособлен-ности костюма к определенным условиям, образу жизни, занятиям), но и половозрастные (существовала раздельная не только мужская и женская одежда, но и наряды женщин, деву-шек, мужчин, юношей, детей, пожилых людей) .

Особой строгостью отличались костюмы старшего поколения деревенских жителей, что свидетельствовало о присущем ему чувстве меры. Возрастные различия могли указы-вать и на социальные, т.к. переход из одного возраста в другой и смена наряда сопровожда-лись изменением общественного положения человека. Это заметно по костюму женщин и девушек, особенно при переходе девушки в невесту, потом в «молодуху», затем в хозяйку семейства и пожилого человека. Отличительные знаки были присущи не только нательному платью, но и головным уборам.

Перейдем к конкретному рассмотрению всех этих моментов. Севернорусский ком-плекс женской одежды, каким он стал известен по материалам XIX в., составляли рубахи, сарафаны, передники, высокие головные уборы, нагрудная одежда (душегреи и др.) . На-гляднее всего его рассмотреть по одежде крестьян земледельческих районов Севера – Воло-годской земли, бывших новгородских и частично архангельских уездов .

Нательная рубаха из белого холста – исподка состояла из двух частей: верхней – рука-вов и нижней – становины (или: верхней – воротушки и нижней – подставы, станушки – Белозерский, Грязовецкий уезды). Такая рубаха, ее покрой, сохранялась очень долго – до середины XX в., например, на юго-востоке Вологодчины. Героиня повести А.Я. Яшина «Ба-ба Яга» носила именно эту рубаху: «Рассказывали, что по утрам она подолгу не одевалась и ходила в… нижней рубахе-пòдставе, особенно когда возилась у печи, стряпала…» .

Если ранние формы рубахи, известные с XVI-XVII веков, имели упрощенный, туни-кообразный покрой, прямые рукава со скошенными клиньями и прямоугольными вставками-ластовицами, то в XIX в. стан рубахи сшивали из нескольких продольных полотнищ, она имела наплечные прямые вставки-полики (наплечники – Великоустюжский у.), пришитые по утку, или цельный бесполиковый рукав, а также сборки у ворота. Еще более поздний вариант северной рубахи имел так называемые слитные полики, выкраиваемые вместе с рукавами. Но это уже достигалось путем кроя из широкой покупной ткани, а не из домашнего холста. Ме-нявшиеся условия жизни меняли и костюм. Девичьи рубахи конца XIX – начала XX в. могли иметь кокетку без прорези спереди. Этот вариант рубахи «пришел» в деревню из города (се-веро-запад и северо-восток Вологодчины). Обычно рубахи богато украшались. Вышивку, а иногда и тканый узор наносили на плечевые полики (наплечники), подолы, кокетки (Сольвы-чегодский, Белозерский, Вытегорский, Тотемский, Устюгский, Череповецкий уезды). Рукава у запястья собирали в сборку, а иногда пришивали к ним оборку (Устьсысольский, Кадни-ковский уезды), рукава с обшлагами оставались у рубах пожилых женщин. В начале XX в. рукава нередко шились из ситца, а станина – из домотканины (Сольвычегодский, Белозер-ский, Вытегорский, Череповецкий, Устьсысольский уезды). Известен еще вариант рабочей женской рубахи у населения Устьсысольского у. – дудник, который шился как длинная муж-ская рубаха из грубого желтого сукна.

Рубаху с прямыми поликами, пришитыми по утку, носили с сарафаном. Этот ком-плекс одежды стал общерусским. Сарафан, появившийся еще в древнерусское время как одежда феодальной знати, постепенно распространился у всех слоев населения. В петровское время с переходом знати к западноевропейским формам одежды сарафан продолжал быть принадлежностью убора крестьян и части горожан. Его носили и на севере, и в средней по-лосе, и на юге. В течение XVII-XIX веков появились различные его модификации, иногда существовавшие одновременно, а в XIX – начале XX в. отдельные его виды различались по покрою, ткани, расцветке, названиям . На Русском Севере в XIX в. еще встречался архаиче-ский сарафан – глухой, сшитый из шерстяной домотканины белого или темного цвета, с цельным центральным полотнищем, перегнутым на плечах. Он назывался шушуном (Черепо-вецкий, Каргопольский, Устьсысольский уезды), сушуном (Белозерский у.), шушпаном (Кад-никовский, Вельский уезды) и был частью костюма старых женщин, иногда девиц. Древний шушун существовал еще в новгородское время и распространился во многих землях новго-родского влияния. Сохранялись в XIX в. свадебные и праздничные шушуны-атласники у крестьянок Кадниковского и Устюженского уездов: «...на ее могучих плечах дорогой-от ат-ласничек» .

Глухой сарафан уступил место косоклинному, широкому, распашному, просущество-вавшему до середины XIX в., когда он почти повсеместно стал вытесняться круглым или мо-сковским сарафаном, прямого покроя из нескольких полотнищ (до 5-6 у сарафанов из вель-ских, устюгских, устьсысольских деревень), на лямках или с лифом (намышники, нарушники - в Вельском и Кадниковском уездах, накапники – в Кадниковском, нарукавники, сажёнки – в Белозерском) . Северные сарафаны имели разные названия в зависимости от материала, расцветок, покроя: пестрядинники (Вытегорский, Каргопольский уезды), крашенинники (То-темский), с намышниками (Вельский, Кадниковский), ситцевик и набивник (Каргопольский). Так в названиях (речевых формах) отразилась соотнесенность/«сообразность» этого элемента культуры со способами его изготовления.

Если повседневные сарафаны были шерстяными или холщевыми, то праздничные шились из дорогих шелковых или ситцевых тканей и богато украшались парчевыми лентами, позументами, иногда пуговицами (олонецкие, череповецкие, белозерские, кирилловские, вельские, кадниковские). О праздничных нарядах вспоминали деревенские жители – герои повести Ф.А. Абрамова «Мамониха»: «...в старом-престаром сарафанишке аглицкого ситца, какой, бывало, надевала ко великим праздникам» . О нарядных сарафанах есть упоминания и в местном фольклоре. В игровой песне крестьян Кадниковского у. говорилось:

Сошьем Дуне сарафан..., Коробейкю запирай,
Сарафанцик со пером, По праздницькям надевай .
Со широким кружевом...

В описании деревенского быта А.Я. Яшиным также есть зарисовки северного кос-тюма. «Сарафан на Бабе Яге праздничный, старинный, кофта какая-то с воланами да с оборками, полушалок шерстяной, черный с красными цветочками…». Об особенностях девичьего наряда он писал в стихотворениях:
Как сарафаны девичьи пестры…;

или:

Косы у девки до полу, до пят Цветики на ковте… (звук ф заменяется на в в
В ковте булавки – головки горят, местном произношении)
Брошка на ковте, пуговки в ряд, Добер наряд!

У Олены сарафан Бусы-ягодки висят,
Всех нарядней, краше… Зреют бисеринки.
У Олены кофта – сад, До земли свисает шаль,
Пуговки – росинки Шелковые кисти…

Поверх сарафана надевался передник. Ранний его вид – на завязках, крепился выше груди, иногда к нему пришивалась грудка с тесемками, завязывавшимися на шее. С конца XIX – начала XX в. существовали фартуки новых покроев, закрывавшие перед сарафана от талии вниз. Само название фартук прижилось в Никольском и Устюгском уездах («...кажнёй праздник фартук разной...»), в остальных уездах его называли по-старому – передник. Праздничные фартуки украшались кружевами, прошвами, лентами.

На сарафаны надевали нагрудную одежду. Из таких предметов в вологодских и нов-городских уездах в конце XIX в. встречались: душегреи и свитки (Белозерский, Череповец-кий, Кирилловский, Устюгский уезды), шугаи (Вытегорский, Вельский уезды). По покрою душегреи напоминали куртку, шились из дорогих тканей, расшивались золотом, выстегива-лись на вате или кудели. Носили их в основном горожане или зажиточные крестьяне. Шугаи кроились, как кофты, но на лямках, носились еще с косоклинным сарафаном в XVIII в. Пли-совые шугаи встречались в Вельском у. и в конце XIX в. К нагрудной одежде относились и нарукавники в виде прямой куртки с рукавами и являлись принадлежностью северного сара-фанного комплекса. До конца XIX в. бытовали нарукавники из сукманины со сборками ниже талии у крестьянок Вельского у.

В гардеробе женщин, особенно девушек, были три вида одежды: повседневная («платьицё ежедённоё»), праздничная («воскресённоё»), свадебная («подвиняшноё»).

Принадлежностью сарафанного комплекса являлись северные головные уборы – ко-кошники. Первые упоминания о них относятся к XVII в. Они делались из твердой основы, украшались вышивками, парчой и особенно жемчугом, которым изобиловали северные реки. Формы кокошников были многообразны, в которых таился сакральный смысл. Кокошники происходили от более ранних уборов кичкообразного вида (кика – в Грязовецком, Тотем-ском, Яренском уездах), бытовавших почти везде. Свадебные кокошники иногда имели осо-бые формы. Так, у вытегорских крестьянок они были в виде клинообразных шапочек из по-зумента, с приподнятыми передами, к которым пришивали поднизи.

Северо-восточные районы были зоной распространения других форм головных убо-ров (что осознавалось как своя «особость» от остальных) – шамшур, повойников (наборников – вельск., дерушек – устьсысольск., самшур – сольвычегодск., борушек – тотемск., устюгск.). Повойники и шамшуры шились из шелковых тканей, у шамшур был стеганый верх, празд-ничные – украшались золотыми и серебряными узорами. Эти уборы шились в виде круглых шапочек, были и повойники-колпаки (Кокшеньга, Сольвычегодск). В конце XIX в. они заме-нились сборниками-волосниками (Белозерье, Кадников) и носились уже с другим комплек-сом одежды – с юбкой и кофтой. Сборники шили из ситца (редко из шелка), на вздержке со шнурком, спереди собирали сборки. Этот убор носился в основном на работу. Встречались и зборники, шитые золотом, спереди к ним пришивалась бисерная поднизка, а сзади – ленты до колен.

Из ранних форм северных головных уборов известны еще женские шапки – корабли-ки, чебаки, треухи, носимые в сельской местности. Девичьими уборами были коруны или венцы, богато украшенные и входившие в свадебный убор (женская корона с оборкой и под-низью у олонецких и белозерских крестьянок). Девушки повсеместно носили повязки из пар-човой ленты или сложенного платка (чельники – олонецк., почелок – вельск.), заменившие древние полотенчатые уборы. У зажиточных олонецких крестьянок имелись такие жемчуж-ные повязки-чельники. Существовала и перевязочка – обруч на твердой основе, обшитый пе-стрядью или парчой. Спереди у него была поднизь из бус (олонецк.). В косы девушки впле-тали ленты.

Девичьими и женскими уборами были фаты (платки). Фата известна и как предмет свадебного костюма и ритуала. Оосбенным изяществом она отличалась у устюжанок. В Бе-лозерье фату носили с другими уборами. Зимой поверх фаты надевали шапку-чебак с ушка-ми, шитую золотом и серебром по шелку или бархату, опушенную мехом, с пришитыми сза-ди лентами. Летний сборник (повойник) покрывали фатой. Так обычно ходили в церковь: «...без сборничка – нехорошо под образа вставать». Все эти уборы со второй половины XIX в. стали заменяться платками, шалями, косынками . Разнообразие женских головных убо-ров, отдельных их деталей и украшений свидетельствует о сложном миропонимании масте-риц, делавших эти уборы, осознававших их различное предназначение и применение.

Шитые обновы – А какие шали –
Сколько ясных роз! Жарки и легки!
Солнце не сжигает их, Что за полушалки,
Не берет мороз. Что за фартуки!

Во второй половине XIX в. одежда с сарафаном стала вытесняться новым видом – юбкой с кофтой , появившимися в деревне под влиянием городского костюма. Юбки и кофты стали носить, наряду с сарафанами. Ранее всего они появились в местах, близких к городам, и постепенно стали бытовать во всех северных уездах. Сначала это была принад-лежность девичьего костюма: легкие кофты-оттянушки надевали с юбкми девушки-сольвычегодки. Эта одежда стала и будничной, и праздничной. Последняя была более на-рядной. Юбки шили из однотонной или пестрой домотканины, но чаще из клетчатой. Первые юбки (подол – Череповецкий, Кирилловский, Белозерский, Тотемский уезды) по покрою бы-ли прямыми, затем их стали шить с косыми клиньями, нашитыми по подолу под углом. По-долы юбок могли украшать лентами. С конца XIX в. юбки шились из фабричных тканей, их покрой был аналогичен покрою прямых холщовых юбок. Существовали и шерстяные поло-сатые юбки-сукманки, происхождение которых на Севере до сих пор окончательно не выяс-нено, но преобладает мнение о их западном появлении из Белоруссии, Смоленщины .

Наряду с юбкой и кофтой, появились в деревне и платья городского вида. «Девушки и молодицы первые в деревне начали носить городские юбки и кофточки и городские платья вместо сарафанов с фартуками», – писал А.Я.Яшин . Сначала эту одежду «занесли» в крупные села и в близлежащие к городам деревни. В бывших помещичьих имениях они бы-ли известны и ранее, т.к. дворовые женщины и горничные их носили давно, а деревенская молодежь стала перенимать их «моду». В таких селениях девицы из помещичьих имений приходили на посиделки в кисейных и ситцевых платьях с фартучками, в коленкоровых юб-ках, шелковых мантильях, а крестьянки «брали с них пример», так что иногда их трудно бы-ло отличить по одежде от дворовых девиц. В кадниковских деревнях «форсистые девицы» (славнухи-модницы – Вологодский и западные уезды) стали носить «платьица цветные» «в тороцьки» (в строчку) да «на завязоцьки» (со шнурками) . Бытование таких видов одежды говорит не только о социальных различиях в них, в данном случае о различиях у разных ка-тегорий крестьян, но и о переосмыслении ими сути старого костюма и возможности перехо-да к новым его формам. Появление городского платья сразу нашло отражение в фольклоре:

...во всю скруту (одежду. – И.В.) добрую Я гуляла в Раменье
Добрую, самолутшую... В сарафане малине...
...моё платьё цветное... Бело платьице одену,
(Кадниковский у.). Опояшу ремешок...(Устюжна).

Юбки, кофты и платья не вытеснили старый костюм с сарафаном. Его продолжали носить на Севере до 1930-х годов.

***

Северный мужской костюм был менее разнообразным, чем женский. Он отличался сравнительным единством вообще у русских. Нивелировка и выработка общих форм муж-ской одежды протекала довольно быстро в связи с большой подвижностью мужского насе-ления (уход на заработки, отходничество и т.п.). Костюм мужчин составляли рубахи, штаны, различного вида головные уборы, нагрудная одежда . Почти повсеместно носили рубахи-косоворотки, прямого покроя (древние – туникообразного), со стоячим воротом (каблуком – тотемск., а прямой ворот – наполок) или без него и с застежкой пуговицами на левой стороне груди (в старину – на шнурке – сольвычегодск., тотемск., устьсысольск.). Их шили из белого холста, первоначально с перегибом центрального полотнища на плечах, позднее – со срезом на них, со скошенными бочками, округлыми проймами для рукавов.

Рубахи XIX в. были менее длинные, чем в предшествующее время, к рукавам приши-вали обшлага с пуговицами, применяли ситцы, кумач, цветной кашемир; подолы рубах вы-пускались поверх штанов и подпоясывались поясом. У поздних рубах исчезли вставки на рукавах – ластовицы (Череповецкий, Белозерский, Устьсысольский уезды). В некоторых местах еще встречался род рубахи без ворота – шабур (устьсысольск.) и использовался как рабочая одежда. Нередко рубахи украшались вышивкой (кондырь на вороте, нахлестка на груди – Никольский у.).

Штаны или порты к XIX в. «потеряли» свой широкий шаг. Они шились из холста (летние) или из сукманины, сотканой из овечьей шерсти (зимние), и имели две трапециевид-ные вставки в шагу, на теле удерживались шнурком или застегивались на пуговицы, а в се-редине XIX в. к ним пришивали пояса с застежкой. В конце XIX-XX веках для шитья штанов стали использовать фабричные ткани и носить их с ремнем.

Уже с середины XIX в. мужчины и молодые, и старших возрастов приобретали город-ского вида пиджаки, а иногда и жилеты, поддевки с рукавами и без них (Череповецкий, Кад-никовский, Тотемский уезды).

Мужские головные уборы обладали большой устойчивостью во всех русских районах. В Вологодской земле повсеместно носили грешневики (известны и в XVIII в.) – валяные из шерсти высокие цилиндрические шапки, изготовленные ремесленниками. Зимой надевали шапки из овчины – треухи, малахаи (северо-запад, север), меховые шапки с наушниками (бе-лозерск.), папахи, ушанки (никольск.), долгоушки из оленьего меха (север Вельского у.), ле-том - полотняные головные уборы-кукели (олонецк.) для лесных и полевых работ, а в конце XIX в. появились городские фуражки, кепи (в центральных, южных и северо-западных воло-годских районах), с середины XIX в. были в употреблении и картузы.

Локальное многообразие отдельных предметов, составлявших комплекс костюма, их разнообразные названия – признак приспособленности к условиям, адаптированности людей в них. С изменением жизненных и природных условий неизбежно менялись сознание и по-ведение крестьян, и постепенно это находило отражение в костюме, именно постепенно, ибо костюм и его детали еще «сохраняли специфику половозрастного кода, основанного на тра-диционных представлениях о статусе человека». Так, с переходом подростка к юношескому возрасту, изменением поведения в связи с осознанием себя взрослым (более разумный, само-стоятельный и т.п.) становилась другой и манера говорить и держаться, появлялись новые привычки (иногда и неприглядные – курение табака, питье водки), приходило осознание, что надо следить за своим обликом, стремление надевать одежду и обувь получше, а иногда за-мечалось и щегольство . С приходом городской моды в деревню у молодежи появились различные вещи, которые не были принадлежностью традиционного костюма, да и не всегда были необходимы в быту.О таких новшествах говорится в вологодском деревенском фольк-лоре:

На моем на миленьком Вы молодчики молоденькие,
Сапоги с калошами, Сюртучки на вас коротенькие;
На дворе три лошади: На гуляньеце идут,
Перва бура, друга будет, В руках тросточки несут,
Третью ладят купить. Во устах сигарочки...

«Молодые ребята первые среди своих сверстников начали курить папиросы, а не ма-хорочные самокрутки – хоть копеечные, хоть "гвоздики", а все-таки папиросы. Пусть мухи от них дохнут» .

Но чтобы выглядеть определенным образом, надо было иметь средства, поэтому по-являлось осознание того, что такие средства надо получить, заработать. Это осознание и со-ответствующие поведение и действия возникали и у девиц, и у парней, особенно при подго-товке к браку и семейной жизни. Девицы готовили себе приданое (пряли, ткали, шили, вы-шивали, вязали), часть продуктов своего труда (пряжу, холсты) продавали и на деньги могли купить необходимое себе. В их «искусстве» изготовления приданого и костюма, унаследо-ванного от матерей и бабок, проявлялся сакральный уровень – освоение «своего внутреннего пространства», в котором будет проходить их замужняя жизнь. Парни соответственно зара-батывали деньги при разных хозяйственных занятиях и тратили их на покупку вещей, кото-рые, в отличие от девичьего внутреннего мира, отражали внешний (чужой) мир и служили доказательством, что они могли освоить «мир мужского пространства и деятельности» .

Разница между поведением юношей-отходников и девушек и их костюмами особенно поражала в начале XX в., т.к. мужчины предпочитали уже городскую одежду, и особым ува-жением пользовались столичные отходники, у которых, по деревенским понятиям, был са-мый модный костюм, а поэтому на них обращали больше внимания.

Изменения отмечали не только в наборе вещей, составлявших костюм, в его деталях, украшениях, но даже и в покрое, этом стойком элементе одежды, всегда служившем марке-ром традиционного костюма.

***

Все эти изменения можно увидеть и на примере верхней одежды северян, которая ма-ло различалась между мужской и женской, т.к. одинаков в основном был набор и покрой многих вещей, носимых на улицу. Эти вещи были также приспособлены к северным услови-ям, к жизни и деятельности крестьян. Повседневной верхней одеждой были зипуны и понит-ки из домашнего сукна и легкие холщевые шабуры. Они шились двубортными, в талию с перехватом и боковыми клиньями. Такими же были балахоны, сермяки (без талии), бекеши (зипуны в талию) у тотемских и вельских крестьян. Носили в вологодских деревнях и каф-таны, иначе камзолы, сшитые в талию (никольск., тотемск.), и сибирки – тужурки типа жи-лета (устюгск., никольск.), у вытегорских мужчин они назывались пятишёвки. Кафтан-дукёс, и мужской, и женский (он же – зипун), носили в Устьсысольском у., а устюжане его называ-ли казачиной.

У женщин еще были покупные кофты на вате, длинные до колен (Сольвычегодский, Тотемский, Яренский, Устюгский, Вельский уезды, Кокшеньга), они же назывались паль-тюшками у вытегорских крестьянок, жакетками у белозерских и устьсысольских, гейшами у белозерских. Зимой носили полупальто на вате или на меху, сшитые без талии (сольвыче-годск.), овчинные шубы со сборками по талии, длинные до колен, крытые материалом и на-зывавшиеся казакинами (сольвычегодск.), кошулей (тотемск.); шубы, крытые бархатом или сукном (вологодск.), впрочем, в тотемской Кокшеньге и в Никольском у. казакин-кошуля был кафтаном; в последнем уезде были и кошули-полушубки, «поддетые материей». Деви-цы носили пальто-сак, городского вида, без талии, на вате, крытый материей (Вытегорский, Устьсысольский, Вологодский, Грязовецкий, Яренский уезды).

У мужчин, кроме общих с женщинами предметов верхней одежды, были рядовки, сшитые без пол, как рубахи, надевавшиеся через голову (сольвычегодск.), педжаки, крытые сукном (сольвычегодск., устьсысольск.), поддевки-оболочки типа жилета, но с рукавами (сольвычегодск., каргопольск., белозерск., череповецк.); пальто-визитки из сукманины (сольвычегодск., устюгск., тотемск.), полупальто, прямые, без талии (вытегорск.), длиной выше колен; они, как и пальто, вытесняли кафтаны, которые теперь носили только старики. Мужские шубы и тулупы были одинакового покроя с женскими, что было результатом при-способления к холодным условиям, когда такая одежда была необходима всем. Некоторые виды верхней одежды нашли отражение в фольклорных формах. В припевах крестьян Кад-никовского у. говорилось:

Как по тропке, по тропинке бежав лёгонькой детинка
Не в тулупе, не в кафтане, бежав в нанковой сибирке...

Или в частушках Устюженского у.:

...Попросила я у батюшки ...У меня сударушка богата,
Суконного пальта... Носит в талию пальто...

Рабочей одеждой были холщовые или суконные армяки (азямы) в Устьсысольском, Тотемском, Устюгском, Яренском уездах, а жители Вельского у. азямом называли халатооб-разную одежду; рабочими были и зырянские совики, малицы, лузаны. Поверх полушубка на-девали совик из оленьей шкуры, сшитый шерстью вверх, без талии, без застежек, к воротни-ку его пришивалась шапка, а рукавицы были продолжением рукавов. Малицы шились верхом внутрь, без талии, длиной ниже колен. Защитой от дождя служили лузаны (лазы), бывшие одеждой лесовиков; они напоминали плащи или широкие жилетки, шились из грубого сукна, без рукавов с отверстиями для головы, иногда их делали из кожи или нашивали кожу на пле-чи, за спиной приделывали петлю для топора.

Существовала и специальная рабочая одежда, которую надевали на сенокос или на жатву. У девушек таковыми были чекмени (вид шерстяного кафтана), у парней – нанковые или суконные сюртуки (Кадниковский у.), у женщин – сарафаны и рубахи-покосницы; голо-вы девушки покрывали платками, женщины надевали сборники-волосники, мужчины – кар-тузы .

***

Обязательной принадлежностью женского и мужского костюма был пояс. У северно-русских крестьян пояса различались на кушаки, покромки, тельники. В XVII-XVIII веках все они назывались опоясками. В основном пользовались поясами собственного изготовления, а в начале XX в. и покупными (гарусными). Кушаками подпоясывали верхнюю одежду: муж-чины завязывали их на любой стороне, женщины – на левой. Покромки (покромочки – то-темск.) носились с сарафанами, тельниками подпоясывали мужские рубахи. Обычно кушаки ткали на кроснах (ткацком стане) или при помощи бердечка; покромки – на специальном приспособлении – ниченках (нитках) с помощью швейки; тельники плели вручную. Сущест-вовали и так называемые выкладные пояса, которые, в отличие от покромок, ткались на та-почках-дощечках, и чем больше было дощечек, тем сложнее узоры. Пояса были сакральными предметами-талисманами, охранявшими от зла, а использование их в свадебных обрядах оз-начало соединение двух миров в одну семью. Правда, к тому времени уже забывали магиче-ское значение поясов, особенно их апотропейную (охранительную) функцию. Все это было скрыто в символике украшений, расшифровать которую уже, как правило, не могли в XX в.

Пояса имели сложные узоры, в которых и скрывалась эта символика: рельефными геометрическими узорами отличались кушаки и тельники. Мотивы орнаментов были общи-ми для поясов Севера. Узоры выкладных поясов были другими, нежели на покромках: глад-кие в виде прямоугольных и треугольных фигур. Выкладные пояса, как и в целом традици-онный костюм, долго бытовали у старообрядцев, иногда на них были вытканы имена или надписи-пожелания. Из поясов у жителей вологодских районов большой известностью поль-зовались красноборские кушаки. Это был промысел, продукция которого реализовалась да-леко за пределы Красноборска (Сольвычегодский у.). Другим таким центром был Череповец, где дерганьем, бердечком, на нитку, на кружках (дощечках) ткали разнообразные пояса. Дольше всего до 1930-х годов не выходили из употребления полосатые пояса .

***

Крестьяне носили кожаную, валяную, плетеную обувь. В вологодских деревнях кожа-ные сапоги-кожаники (бахилы – сольвычегодск., каргопольск., белозерск., яренск.), валяные катаники (напаголенки – сольвычегодск., каргопольск., чупаки – устюгск.) носили с онучами (портянками), иногда со скутами – чулками из шерстяных лоскутов (Никольский у.). Поль-зовались и пимами (меховыми сапогами), заимствованными у финноугорского населения, их делали выше колен (Сольвычегодский, Устьсысольский, Яренский уезды); тобаками – тоже меховыми сапогами, но ниже колен (Устьсысольский у.); валенками – тюнями, у которых голенища из сукна подвязывались ремнями (Устьсысольский у.).

Из плетеной обуви здесь были известны берестяные лапти (иногда сапоги), реже – ли-повые. Здешние лапти-питерики с большой выемкой привязывались оборами-шнурками к ногам. Носили и ступни – род галош из берестяного лыка, надевали их с портяными или шерстяными чулками. Лапти были рабочей обувью. Их носили и зимой, приспосабливая к холодной погоде. С двойными онучами они сохраняли тепло лучше, чем сапоги. О традици-онной северной обуви писал поэт А.Я. Яшин:

А мне Москва нелегко далась: Я шел пешком в осеннюю грязь
Из тундры в берестяных сапогах К ее святым берегам .

Его героиня из повести «Баба Яга» «…весь год в свободное время плела лапти и ступни – берестяные босоножки», владея кочедыком (мужской инструмент для плетения) не хуже мастеров-мужчин. «Лапти и босоножки до войны у нее охотно раскупали для сенокос-ной поры. Берестяная обувь в жаркое время удобна и легка…» .

И мужчины, и женщины имели кожаные башмаки – чарки в виде галош (Устьсысоль-ский, Яренский уезды), кòты (летние с портяными голенищами – сольвычегодск.), чушни, плетеные из суконных покромок (кадниковск.), шоптаники (плетеные из веревок – кадни-ковск., вологодск., устюгск.), моршни или поршни (тотемск.), рабочие уледи (то же, что и чарки, но из белой кожи с суконной опушкой или с холщовыми голенищами – устюгск., гря-зовецк.), бранченые катаники с кожаным верхом (сольвычегодск.), они же – упаки или чупа-ки (череповецк.), тюфни – холщовые туфли (устюгск.), штиблеты – башмаки с галошами городского образца (устьсысольск.), щеблеты – праздничные полусапожки с резинками на боках (вытегорск.), сапоги на подборах (на высоких каблуках у жительниц Тотемского у.), свадебные сафьяновые сапожки (Грязовецкий у.). Как видно, в обуви, как и в костюмах, бы-ло много вариантов, но в них все было продумано и предназначено для разных целей .

Главными функциями одежды, головных уборов и обуви являлись все же те, которые были направлены на охрану здоровья, сохранение безопасности человека и обеспечение его нормального физического состояния и трудовых возможностей. Все это было можно «ус-мотреть» и в обрядовой одежде, о чем свидетельствует ее семантическая символика и от-дельные компоненты, а также способы и обстоятельства ее ношения. Например, святочные переодевания и маски, действия людей в этих костюмах символизировали победу добра над злом, а атрибуты последнего обязательно уничтожались. В символике свадебного костюма многое было направлено на предохранение молодоженов от порчи, вреда (частая перемена платья во время свадьбы – Белозерье; или наоборот нераздевание в постели в брачную ночь - Усть-Цильма, Ижма) и для сбережения их здоровья (венчание в одном и том же традицион-ном костюме всех членов семьи по очереди, а иногда и нескольких жителей деревни – Хол-могоры). Продуцирующее значение символизировали некоторые предметы одежды и голов-ные уборы. Неменьшую мировоззренческую окраску имели детали одежды и весь костюм в поминально-погребальной обрядности. Вообще нательная одежда, по народному понятию, лечила и предупреждала болезни, защищала от различных инфекций и даже психических расстройств, а значит сохраняла в целостности крестьянский мир. Об этих свойствах и зна-чимости обрядовой одежды говорится в многочисленных разработках исследователей . Охранительные функции одежды усматриваются, в частности, в принимаемых по опреде-ленным обстоятельствам мерах. Так, есть свидетельства, в которых речь идет о сохранении брачно-семейных устоев. В народе смекали, как надо пресечь все то, что было направлено на их попрание. Например, в одной народной песне из Кириллова повествовалось о неверной жене, для сапожек которой ковали специальные скобки (по ним ее и узнавали):

...Скуём, скуём Що на этих на скобоцьках
Под сапожки скобоцьки. Ко своему дружку ушла,
Шшо молода жена попортилася, Що сфатил, как ветвину...

***

Рассмотрение народного костюма северян на примере одежды вологодских крестьян XIX – начала XX в. выявило большое разнообразие местных вариантов, а также названий отдельных предметов одежды, обуви и головных уборов. При этом, крестьянский костюм стойко держался при различных нововведениях и сохранял основные общие черты на всем Русском Севере: набор вещей, составлявших комплекс одежды, их вид, материал, из которо-го его делали, оставалось прежним и функционирование костюма – разделение на повсе-дневную, обрядовую (свадебную, крестильную, похоронную и др.), праздничную, рабочую одежду.

Общее и различия в севернорусском костюме, его сообразность с действительностью, можно еще выявить, если рассматривать одежду старообрядцев. В конце XIX – начале XX в. ее составляли те же предметы, что и крестьянскую: армяк, тулуп, по праздникам синий су-конный кафтан, из обуви – кожаные сапоги, коты-калоши, из головных уборов – поярковые шапки, меховые треухи. Женщины-старообрядки носили сарафаны из крашенины (празд-ничные с золотыми и серебрянными позументами), шушуны из кумача и китайки (у богатых из шелка), на голове – сборники или повойники, по праздникам кокошники, зимой треухи и чебаки. Правда, яркие («цветистые») костюмы и особенно платья, как считалось, носить бы-ло грехом. Покрой их одежды сохранял много архаических черт (туникообразные рубахи, глухие сарафаны и др.), темные цвета («честнòе платье»), старые конструкции головных уборов (шапки без козырька), не прижилась застежка на левой или на правой стороне одеж-ды, ибо была, по их понятию, грехом . Как уже отмечалось выше, новшествам они не были подвержены ввиду своих вероисповедальных принципов, а поэтому у них сохранялись под-линные образцы русского традиционного костюма.

В целом же, в этот период начинала сильно влиять на деревенскую жизнь городская культура с многообразием черт, и в частности, ускоряла переход к новым видам одежды. В 1920-е годы, например, в деревне распространились некоторые вещи военного периода. У крестьян, оторванных от деревни, видевших жизнь в других местах России и за границей (пленные в войну 1914-1918 годов), появились новые потребности, особенно в жизни «по-походному», они довольствовались и в мирное время вещами и предметами военного быта. Так, в некоторых деревнях распространилась военная одежда – брюки, гимнастерки, а ши-нель стала рабочей одеждой даже и у женщин (Вологда, Череповецкий край). Менялись при-чески, и в деревне у женщин появилась короткая стрижка и ношение красных платков. Дети стали играть в новые игры с применением военных предметов . В этом снова видно умение крестьян приспосабливаться к создавшимся условиям.

Последующее развитие костюма с 1930-х годов шло по пути «слияния» одежды го-родского и сельского населения, причем влияние городской моды сильно увеличилось. На-родный костюм «сходил на нет», ибо началось массовое промышленное производство и ма-териалов, и готового платья. В одежде русских, и севернорусских в том числе, развивались формы, которые становились не только общерусскими, но и международными. Из старых же форм сохранялись некоторые местные виды одежды, применявшиеся как рабочая (платки, косоворотки, тулупы, валенки) или праздничная одежда (на Севере она «жила» у пожилых, а молодыми применялась как свадебная).

Неоднократные попытки возродить народный костюм и приспособить его для нужд в театрально-эстрадной сфере не способствовали его «оживлению», т.к. возобновляемые его модели ничего общего не имели с традицией ни по способу изготовления, ни по виду. Пара-доксально, но эта форма народной культуры с исчезновением условий для ее создания «угас-ла», тогда как другие формы системы жизнеобеспечения в таких же исчезнувших условиях для их воспроизводства еще живут и по сей день (частично народное жилище и в большей степени традиционная пища), а ведь именно народный костюм более, чем другие формы этой системы, «таили» в себе народное самосознание.

Правда, с урбанизацией всей культуры одежда, хотя и ушла на переферию быта, не утратила своего значения историко-этнической ценности. Она как часть народной культуры связана с историческими представлениями народа и его самосознанием , которое было ха-рактерно для предшествующих эпох.

Рассмотренный в настоящей статье материал по формам народной культуры дает воз-можность понять, что и в них, как и в духовной культуре, можно найти отражение народного самосознания, особенно крестьянского, в том аспекте как осознание человеком себя и окру-жающего мира, своего образа жизни, оценка себя и этого мира, своих поступков, поведения, действий, а главное – отношение к окружающей природной и человеческой среде, своего места в ней, соразмерность с этой средой, механизмом чего стала адаптация в ней. Результа-том именно такой умственной и физической деятельности и явилась народная культура, вы-работавшая свои традиционные формы на основе народного понимания, морали и нравст-венности.

Способность русских крестьян приспосабливаться к той жизни и среде, которая их окружала, поразительна. В нелегких условиях и природных, и социально-экономических, путем многовековых проб и неимоверного труда они сумели создать великолепные образцы практичной, рациональной культуры жизнеобеспечения, а в некотором исполнении ставши-ми и культурными памятниками. Неблагоприятные условия, в которых жили и трудились в течение столетий северяне, чья культура стала предметом рассмотрения в настоящей статье, «сделали» их не только труженниками, но и изобретателями, проявлявшими немалую сме-калку и находчивость. Они не только смогли сохранить общерусскую культуру, но и вырабо-тать свои образцы, ставшие целесоообразными и у них на родине, и далеко за ее пределами, когда они осваивали обширные пространства Урала и Сибири.