"Мужские слезы" и эмоции пограничных состояний

Ключевые слова: 

1. Слезы как психоэмоциональная реакция.

Являясь общераспространенной психосоматической реакцией, слезы могут быть проявлением как отрицательных (печаль, тоска, страдание, гнев, страх), так и положительных эмоций (радость, восторг, воодушевление), а также их сочетания (“смех сквозь слезы”). По В.И. Далю, “слеза — признак плача и вызывается печалью, жалостью, а иногда и нечаянною радостью или вообще сильным чувством” . Хотя, строго говоря, плач не обязательно связан со слезами, поскольку он может представлять собой просто “старинную обрядовую жалобную песню” , которая, впрочем, может вызывать слезы у слушателей. Но все же их взаимосвязь достаточно устойчива: слезы очень часто сопровождают плач и являются общепринятым символическим физиологическим проявлением печали и скорби. Поэтому закономерно их появление в ситуациях утраты (прощание, расставание, разрыв отношений, смерть близкого человека и т.п.) и сильных переживаний (неприятных и эмоционально окрашенных воспоминаний, чувства горечи, обиды, тоски, страдания и т.п.) , которые можно охарактеризовать как экстремальные или тесно связанные с нашим представлением об экстремальности. На этой основе возник широкий спектр историко-культурных символических интерпретаций плача и слез, квинтэссенцией которых можно счесть, например, огромную слезу в центре композиции одного из памятников жертвам теракта 11 сентября в Нью-Йорке.

Особенность слез в том, что они могут быть связаны с диаметрально противоположными эмоциями. Так, в фольклоре и в верованиях многих народов широко отражена взаимосвязь слез и смеха. Выражение “смеяться до слез” описывает реальную физиологическую реакцию на сильные эмоции, сопровождающие непрерывный громкий смех. Например, герой нартовского эпоса, шутник и пересмешник Сырдон, услышав рассказ нарта Урызмага, что звуки его скрипки “доходят до небес” и веселят небожителей, “рассмеялся так сильно, что у него покатились струями слезы из глаз” . Возможность связи слез с полярно противопоставленными чувствами отражена в мифологии и в обрядовых практиках. По представлениям индейцев сиу-дакота, когда бог грома и покровитель охоты Хейока радуется, он проливает слезы, а когда огорчается — смеется . Сочетание плача и смеха характерно и для календарных поминовений усопших у славян (ср. шутливую русскую паремию: “С утра плачут, после обеда скачут”). Например, по свидетельству Стоглава: “В Троицкую суботу по селом и по погостам сходятся мужи и жены на жальниках плачутся по гробам умерших с великим воплем и егда скоморохи учнут играть во всякие бесовские игры и они от плача переставше начнут скакати и плясати и в долони бити” . Эта традиция восходит к мистериям древности. В Александрии во время Адоний — праздника в честь Адониса — в первый день со смехом и плясками праздновали священный брак Афродиты и юного Адониса, а на следующий день с причитанием и плачем статую Адониса несли к морю и погружали в воду, символизируя возвращение его в царство смерти (Theocr. V 96—144) .

2. Слезы как культурный символ и жест: типология.

В большинстве культур, как современных, так и древних, использование слез достаточно жестко регламентируется как возрастными рамками (рыдающему или хнычущему ребенку внушают: “Не плачь, ты уже взрослый/ая!”), так и гендерными ролями (над мальчиком или мужчиной насмехаются: “Что ты плачешь как девчонка/женщина/баба!”) . Эти предписания и в настоящее время широко распространены. Например, у русских: “Пока дети маленькие, большого различия [между девочками и мальчиками] нет. Ну, может быть, лет до восьми, до десяти. А вот уже, скажем, постарше дети, тут уже начинается. Ну, скажем, мальчику-т там: “Ты не должен плакать, всё равно должен держаться... <...> Терпи, казак, атаманом будешь! — Вот в этом смысле. — Только девочки плачут, мальчики должны терпеть в подобных ситуациях...” <...> Как говорится, если все по женскому подобию начнут нюни распускать, это уже будет слишком!.. <...> Ну, вот, скажем, если бывают какие-то трудные ситуации, кто-то, скорее всего мужчина, должен взять на себя какий-т обязательства, всё взять под контроль и не дать всему пойти на самотёк. <...> [А плакать мужчины] могут в случае, наверно, какого-то большого, тяжелого горя. Обиды очень тяжелой. Ну, когда обида, эт, наверно, всё-тки ни афишируется: так, скажем, “скупая мужская слеза”. А вот когда, скажем, теряет какого-то очень близкого человека, то, мне кажется, никто этого не скрывает...” .

Половозрастные регламентации на плач и слезы сохраняются до сих пор. “Ну, мущины-ти вить мала плачут! Наверна, пакрепше с арганизьмам, што ли... <...> Все-тки каторый мущина, уж больна плачит, к няму ни очинь харашо атносюцца... Ну, вроди, как слабый он или... <...> А патом бальшинство плачут мущины-ти, кагда выпьет-та, пьяный. Ну, и смиюцца над нём... <...> Ну, а если нармальный вот мущина, всё, канешна, он, если яму уж горька-т пакажицца, какай-та абида или чаво-нить, он и праслезицца, заплачит — или он закроицца, можыт быть, или жы атайдёт он куда-та ат народа. <...> Нет у няво жалания, штоб пыказать слёзы. <...> Ну а каторы женщины-ти, ане любительницы плакать-та. Да. Женщине-ти, ей што-та, видна, паложина плакыть, можна ей плакать, да-а...” .

Гендерные различия в отношении к слезам и плачу могут иметь разное обоснование. По мнению О.А. Седаковой, тот факт, что надгробный плач в славянской традиции является прерогативой женщин, а “мужчины не галосяць, воны церплять”, объясняется параллелизмом в картине мира славян фундаментальных оппозиций “жизнь / смерть” — “мужское / женское”. Поэтому в составе погребального обряда у славян женщины выполняют все функции, связанные со смертью, в частности, “выпроваживание мертвецов”, в том числе словесное, выраженное в похоронном плаче, за пределы культурного пространства “мира живых” .

“Мужские слезы”.

Поскольку согласно распространенным гендерным стереотипам мужчина должен быть выдержанным, уравновешенным, беспристрастным и, в отличие от женщины, не может позволить себе покапризничать или поплакать, то развитие психоэмоциональных реакций, не соответствующих данным полоролевым установкам, активно подавляется в процессе онтогенеза и социализации ребенка. Результатом этого у мальчиков бывает обычно фемифобия, т.е. страх проявления женственности, одним из признаков которой является повышенная эмоциональность и несдержанность в проявлении чувств, в т.ч. слезливость. Во многих культурах распространено представление, что для мужчины прослезиться, а тем более заплакать, — это нарушить нормы мужественности , а воздержание от слез даже перед угрозой страшных пыток или мученической смерти — наивысшая доблесть и проявление мужской “силы”. Это представление можно считать кросс-культурной универсалией, проявляющейся как в архаической мифологии, так и в современной масскультуре. Так, согласно мифу хантов, верховный бог Торум, разгневавшись на сына, который нарушил его запрет, приказывает сжечь его заживо: ““Сложите дрова в костер и сожгите его на костре! Пусть он сгорит, пусть пропадет! Такой человек недостоин жить!” Народ так и сделал. Разожгли большой костер, бросили юношу в середину пламени. Он не сказал ни слова, не пролил ни слезинки, а огонь горел день и ночь” .

Плаксивость выступает одним из признаков слабости и трусости “мужей с женским сердцем”, которые в обрядовом фольклоре противоставляются “мужам с медвежьим сердцем” или женщине-богатырше . В мифах аборигенов Огненной Земли распространен сюжет об истреблении в доисторические времена женщин, которые, вступив в союз с могущественными духами, стали унижать своих мужей. Мужчины изображены в этих текстах трусливыми и плаксивыми существами, которые, совершая в ходе повествования “подлинно мужские поступки” (например, проявляя безжалостность и твердость при истреблении своих жен и детей, нарушивших табу), обретают мужскую идентичность и преодолевают нерешительность и слабость, внешним признаком которых выступала плаксивость .

Обычно над плачущими мальчиками уже в раннем возрасте насмехаются как взрослые, так и сверстники, а склонный к такого рода эмоциональным проявлениям мужчина рискует быть причисленным к маргиналам или чудакам. “Вот есть, скажем, пьяный плачет. Некоторая категория, скажем, мужчин встречается. Вот они напьются до определенной, скажем, степени. Ну, всяко там бывает: кто-то спать ляжет, кто-то дебоширить начнёт. А есть некоторые, ну, вот начинают изливать душу. И им всё равно: сидит перед ним кто-то, человек, скажем, там или кошка перед ним. И вот он сидит и кошке плачется или собаке...” . Нередко такие проявления молва связывает со слабоумием и старческой немощью, т.е. с утратой ценностно важных мужских качеств, даже если это и не соответствует действительности. Здесь можно сослаться на анекдотические истории о слезливости Максима Горького или Леонида Брежнева. О склонности М. Горького к слезам неоднократно упоминает И. Эренбург. Например, он вспоминает, как в 1934 г. на съезде советских писателей ашуг Сулейман Стальский, выйдя на трибуну, спел “стихи о съезде”, после чего “А.М. Горький вытер платком глаза. Я, — продолжает И. Эренбург, — не раз видел в глазах Алексея Максимовича слезы умиления. Андерсен-Нексе, — не без сарказма замечает он, — когда его обступили пионеры, тоже прослезился” . Во время посещений Горьким учреждений ГУЛАГа, он плачет не при виде изнеможённых рабочих-узников, а от умиления при созерцании великих строек молодого рабоче-крестьянского государства. В этих эпизодах реальные свойства характера исторических личностей подаются в контексте их негативного имиджа, утрированно подчеркивая их человеческую и прежде всего мужскую несостоятельность.

Слезы обиды.

В. Суворов в главе “Про плачущего большевика” своей книги “Тень Победы” цитирует воспоминание сына генерал-лейтенанта К.Ф Телегина о том, как эмоционально переживал прославленный полководец и несомненно очень мужественный человек маршал Г.К. Жуков предательство близких друзей, оставивших его в момент опалы: “Настроение и у Георгия Константиновича, и у Александры Диевны было настолько подавленным, что скрыть это, при всем их желании, они не могли. А после традиционного тоста: “С Новым годом, с новым счастьем!” и бокала шампанского Георгий Константинович опустился в кресло и вдруг горько заплакал… И тогда мама вытащила из сумочки платок и начала вытирать слезы, успокаивать Георгия Константиновича. С большим трудом он взял себя в руки” . Этот эпизод вызывает гневное осуждение В. Суворова: “Удивляет и жуковский плач. Хочется поплакать, закройся на ключик, поплачь вдоволь. Но не при гостях же! <...> А ведь не о чем плакать. Тебе дали под командование военный округ. В мирное время эта должность достаточно высока для полководца любого ранга. Вся армия, миллионы людей после войны понижены в должностях, а то и вообще выброшены из армии. И никто не плачет. Кроме Жукова. <...> Он уже проворовался на Германии, и под его руководством советские войска в Германии разложились до степени полной неспособности воевать. Сталин ставит его на военный округ. И Жуков пустил слезу. <...> Но Сталин Жукова не расстрелял, не посадил, не арестовал, погоны не сорвал, в тот момент еще даже не конфисковал награбленных бриллиантов. А Жуков уже плачет. <...> Но посмотрите на Сталина. Он ни на кого не орал. Он никому не хамил. Но и плачущим его никто не видел. Вот это сила!..”. Для автора “Тени Победы” слезы Жукова — еще один веский аргумент в пользу доказываемого им тезиса о слабости, безвольности, никчёмности великого полководца, важное звено в развенчании “творца Победы”.

Обращает на себя внимание предмет возмущения В. Суворова — ему представляется абсолютно неприемлемым столь эмоциональное публичное переживание нанесённой обиды (“Хочется поплакать, закройся на ключик, поплачь вдоволь. Но не при гостях же!”), что полностью совпадает с традиционным этикетом: “Когда обида — это не афишируется: так, “скупая мужская слеза”” . Этим, возможно, мотивируются сопровождающие плач жесты: во время плача прикрывают лицо одной или двумя ладонями либо локтем руки, опускают голову вниз или отворачиваются, чтобы “скрыть” от окружающих проявленную слабость.

Таким образом, обида однозначно не может являться поводом для публичных “мужских слез”, поскольку существуют иные установленные традицией “достойные мужские ответы” на оскорбление и “ущемление достоинства”. Зато в отсутствие свидетелей от причиненной несправедливости и обиды плакать не постыдно. Например, так часто поступают в затруднительных ситуациях герои сказочного фольклора и эпоса. Главное действующее лицо известной сказки “Три царства” (сюжет АТ 301) Ивашко Запечник позволяет братьям вытащить из подземного мира трех найденных им девиц, а затем “братья потащили и его, тащили-тащили, да как увидели, что это — Ивашко, подумали: “Пожалуй, вытащим его, дак он не даст ни одной девицы!” — и обрезали ремни; Ивашко упал вниз. Вот, делать нечего, поплакал он, поплакал и пошел вперед; шел да шел, и увидел: сидит на пне старик — сам с четверть, а борода с локоть...” .

Публичные слезы обиды вполне допустимы и в узком кругу близких и родственников. Так, друг Владимира Высоцкого Артур Макаров вспоминает: “Лишь однажды я видел слезы в глазах Высоцкого. Мы сидели у Гладкова-Прохоренко, Тарковский и я. Володя пришел позже... Чтобы рассказать, что отец написал на него письмо [с доносом] в соответствующую инстанцию. И, словно стыдясь минутной размягченности, крепко сжал мои руки: “Ты же знаешь, Артур, я совсем не такой слабый”” .

“Экстатические” и “истерические” слезы: воодушевление и радость, гнев, религиозная экзальтация.

Итак, можно придти к заключению, что слезы могут иметь очень разный смысл в зависимости как от того, кто их проливает: “Злой плачет от зависти, а добрый от жалости (или от радости)” , так и от конкретных обстоятельств. Обычно “публичные мужские слезы”, в отличие от “женских”, призваны не разжалобить, а подчеркнуть решимость, воодушевление, ярость, и нередко сопровождаются клятвой о мести и возмездии. То есть если наиболее распространенное символическое значение “женских” и “детских” слез — жалоба и мольба, то наиболее ярко выраженным “мужским” значением можно признать выражение готовности к радикальным решениям и действиям. Снятие табу на публичные слезы в экстремальных ситуациях равносильно “экстатической магии”, которую часто использовали в своих практиках “истинные воины” (например, доводившие себя перед боем до исступления берсерки) . Поэтому все слезы такого рода можно назвать “экстатическими”. Они широко представлены как в фольклоре (эпос, сказки, различные нарративы, функционирующие в том числе и в мужской среде), так и в художественной литературе, живописи, скульптуре. В духовном стихе о Федоре Тироне герой, отправляясь на смертельную схватку со змеем, берет с собой Евангелие, при чтении которого он испытывает воодушевление и получает силы для борьбы с врагом: “Он пошел в Божию церковь. / Он и взял книгу евангельскую, / Он пошел ко синю морю, / Он читает книгу, сам мешается, / Горючими слезами заливается”. Помолившись, герой идет через темные леса, за сине море, за высокие горы и вызволяет из змеиного логова “родимую матушку” . По-видимому, к этому же типу относятся и “истерические слезы”, появляющиеся в момент крайнего возбуждения, порой доходящего до исступления, когда плачущий почти теряет над собой контроль, заходясь попеременно то в смехе, то в плаче, перемежая мольбу с проклятиями и угрозами.

К этому ряду можно причислить и слезы, сопряженные с яркими религиозно-мистическими переживаниями (“многие из них плакали из благоговения”) , которые сопровождаются сильными эмоциями. Поэтому не удивительно, что слезы постоянно упоминаются в житийных и апокрифических текстах, описывающих деяния святых (их догматической основой является изречение Иисуса Христа из Нагорной проповеди: “Блаженны плачущие, ибо они утешатся” — Мф. 5, 4) . Неотъемлемым компонентом апологетической агиографии являются плач и слезы во время сосредоточенного молитвенного бдения. Такие эпизоды встречаются в жизнеописании Франциска Ассизского: “И стал он на молитву, вознося к небу очи и руки и восклицая с величайшим благоговением и рвением душевным: “Боже мой! Боже мой!” — и, так говоря и сильно рыдая, оставался вплоть до утра, все время повторяя: “Боже мой!” — и ничего больше. И это говорил святой Франциск, в восхищении созерцая неизмеримость величия Бога, соблаговолившего снизойти к миру, что лежал в погибели” . В “Житии Сергия Радонежского” говорится, что уже с двенадцати лет будущий преподобный старец и подвижник “иссушал плоть свою, и чистоту душевную и телесную без осквернения соблюдал, и часто он в тайном месте один со слезами молился Богу. <...> Он всегда сокрушаясь ходил, как будто в печали; еще же более плакал, часто слезы из очей по щекам испуская, на плачевную и печальную жизнь этим указывая. <...> И всегда, в любое время, с большим прилежанием, и с желанием, и со слезами он молился Богу, дабы удостоиться принять ангельский образ и приобщиться к иноческой жизни” .

Об универсальности такого рода переживаний и реакций свидетельствует эпизод замечательного фильма BBC “Мужчина и женщина” (таково название этого сериала в нашем кинопрокате), в котором повествуется о почитании статуи Богоматери в одной из местностей Испании . В какой-то момент на экране появляется лицо мужчины средних лет, которое, подобно барометру, отражает всю сложную гамму испытываемых этим человеком эмоций: от радости и восторга до страдания и печали. Он то рыдает, прикрывая рукою глаза, то вдруг, внезапно оживившись, начинает с воодушевлением выкрикивать славословия Богородице и ее Сыну, которые дружно подхватывают неисчислимые толпы паломников. Такие случаи массового “экстатического плача” очень характерны для средневекового обихода (см. ниже).

Слезы отчаяния.

Для мужчин плач со слезами обычно допускается нормой только в определенных ситуациях, которые маркируются как экстремальные: оплакивание умерших, прощание, мольба — и только для лиц определенного статуса и пола (родственники, чаще всего женщины и дети). В этих случаях даже не склонные к сантиментам герои архаических мифов и героического эпоса могут проливать слезы — назовём их “слезами отчаяния”. [Илл. 22] Например, герой-трикстер нартовского эпоса Сырдон, прославившийся жизнерадостностью и неиссякаемым юмором, разражается рыданиями, застав своих детей убитыми “снежнобородым” Урызмагом, у которого он украл корову. “Приходит он [=Урызмаг] в хадзар Сырдона. Его не было дома. Были там только одни его дети. Урызмаг перерезал всех детей Сырдона, взял котел, наполнил его водой, повесил на очаг и побросал туда перерезанных детей, а сам ушел. Пришел Сырдон в свой хадзар. Увидел висящий над очагом котел, подошел к нему и говорит радостно: “А что варится в котле? А где мои дети? Нет их здесь?!” Берет фыдис и начинает доставать из котла то голову дитяти, то руку, то ногу и прочее. Тогда он зарыдал и сказал: “О, эта сила Урызмага! Да победит Бог его великую силу, которую я испытал. Он разрушил мой хадзар!”” . Другой герой нартовских сказаний, богатырь Маргуц, возвращаясь из похода с богатырем Уастырджи, спешился у одинокого холма, поднялся на вершину и совершил там намаз. “Кончив намаз, зарыдал и пролил слез столько, что земля пропиталась ими”. Так он оплакивал убитых им в порыве ревности жену и ее брата .

“Очистительные” слезы: мольба и раскаяние.

Существует разновидность плача и слез, связанная с униженной просьбой, мольбой. Такие слезы часто предполагают разницу в статусе: например, ребенок или подросток просит о чем-либо взрослого либо подданный, униженный раб умоляет о чем-либо божество, повелителя или вождя (например, в духовном стихе “Вознесение” “нищая братия” умоляет Иисуса Христа не оставлять ее на верную погибель) . Отрок Варфоломей, Будущий Сергий Радонежский, встречает “некоего черноризца, старца святого, удивительного и неизвестного, саном пресвитера, благообразного и подобного ангелу, на поле под дубом стоящего и прилежно со слезами молящегося”. Старец дал Варфоломею вкусить “некое сокровище” и “хотел пойти своей дорогой; отрок же упал на землю лицом перед ногами старца и со слезами его молил, чтобы поселился старец в доме родителей его” . Францисканец брат Иоанн “не мог обрести сладчайшего Иисуса” и много дней “пребывал в беспрестанных рыданиях и вздохах и просьбах, чтобы Бог по своей жалости вернул его душе Супруга”. В один из дней, блуждая по лесу, он присел от усталости, прислонившись к буку, “и пребывал с лицом, облитым слезами и взором, паоднятым к небу, и вот внезапно появился Иисус Христос вблизи от него на тропинке”. Узнав его, брат Иоанн “бросился к Его ногам и в безмерных рыданиях”, “с благоговейными слезами” смиренно просил позволить любить его “всем сердцем и всеми силами”. Его мольбы были услышаны, и он почувствовал вновь “пламя божественной любви” и ощутил себя “всецело обновленным и утешенным” . Другой францисканец брат Симон “из сострадания пошел бесстрашно к наместнику в заседание суда и с обильными слезами и в почтительной мольбе просил, чтобы один глаз был выколот у него, а другой у злоумышленника, чтобы тот не оказался совершенно лишенным зрения” .

Слезы мольбы возможны также в ситуации поражения: побежденный просит пощады у победителя или божества. Такие случаи публичных “мужских слез” отражены на фресках и стеллах Древнего Мира, изображающих победу над врагом, и широко засвидетельствованы в мифологии и фольклоре. Например, в одном из фрагментов “Песен о Дионисе” Нонна Панополитанского, повествуется о том, как Зевс, узнав о гибели Диониса, в гневе иссушает землю. И “тут Океан, изливая с ресниц увлажненных потоки / Слез, стал Зевса молить под защитой жертвенной влаги. / Зевс успокоил свой гнев, увидав, как земля под перуном / Пересыхала, ее пожалел — и омыть пожелал он” . Плачущий приравнивается по статусу к женщине или ребенку и именно поэтому может рассчитывать на снисхождение. Здесь слезы выступают как знак утраты мужественности (как известно, в воинских практиках древности широко практиковались и другие способы лишения мужественности побежденных врагов, например, оскопление).

Одно из значений плачей такого рода — очищение и, в символическом смысле, “смывание крови или грехов” . Отсюда народное поверье, что “слезы прочищают недобрые очи и отнимают у них злую силу” . Один из очевидцев встречи Песчанского образа Божией Матери по пути в Ставку Верховного главнокомандующего в 1915 г. пишет: “Я никогда не забуду этого момента. <...> Я чувствовал, как волна религиозного экстаза захватила меня и уносили все дальше и дальше от земли. <...> Я не видел ни чудотворного образа, ни людей, которые несли его и шли за ним; я видел только Божию Мать, ея Пречистый Лик, Ея безмерную любовь, изливаемую на грешных, немощных людей. <...> И то, что испытывал я, то испытывали вместе со мною все эти десятки тысяч народа, и я понимал, почему эти люди плакали, почему оглашали воздух громкими стенаниями и рыданиями... <...> Потому что в этой толпе не было ни одного человека, который бы не содрогнулся при встрече со святынею, озарившей его внутреннюю, греховную скверну и смирившей его; потому что все вдруг почувствовали тот страх Божий, который обесценил в их глазах все земное и напомнил о Страшном Суде Господнем. <...> И слезы раскаяния смывали эту скверну” . Семантика “слез покаяния, очищающих грешников” , богато представлена в русских духовных стихах. В одном из них перед лицом Страшного Суда грешники “возрыдают”, умоляя: “Помилови нас, Судья страшный, / Сам Иисус Христос! / Не знали мы про то, не ведали, / В чем нам был грех, в чем нам спасение!” . Исцеляемый святым Франциском прокаженный, “видя, что начинает выздоравливать, стал испытывать великое сокрушение и раскаяние в своих грехах и принялся плакать горькими-горькими слезами; так, что в то же время как снаружи, омываемое водой, очищалось тело от проказы, так внутри очищалась душа слезами покаяния” .

Даже прославленные богатыри могут рыдать, раскаиваясь в содеянном, и эти “благородные” или “умильные” слезы нисколько не уменьшают их мужское достоинство. Герой нартского эпоса Урызмаг, прочитав послание своего “присяжного брата” Уарп-алдара, в котором тот обвиняет его в нарушении присяги и измене с его женой, Уарп-асхиной, “начал плакать и рыдать, говоря: “Не последний был я среди нартов! Потеряна моя слава! Потеряна моя жизнь на этом и на том свете! Нет доверия мне! Нет у меня и брата, и верного друга!””. Чтобы искупить вину, он приказывает казнить обожаемую им Уарп-асхину и посылает Уарп-алдару в дар красавицу Агунду, “так как этим только Урызмаг и Уарп-алдар могли развязать сердце один другому и сделаться опять искренними друзьями” .

“Мужские слезы” в контексте положительного мужского имиджа.

“Мужские слезы”, будучи contradictio in adjecto (сочетанием несочетаемого), помимо указанных выше обрядовых и этикетных ситуаций (т.е. оплакивание, прощание, мольба) допустимы и в случаях, когда они выполняют особую культурную функцию и призваны подчеркнуть экстраординарность происходящего, особый статус или моральные качества участников событий. Так, культурный герой индейцев виннебаго, Трикстер-Кролик, разражается рыданиями, узнав о том, что люди смертны, и размышления над этим фактом приводят его к необходимости создания Знахарского Обряда . Здесь плач призван показать слушателю, что мифическому герою “ничто человеческое не чуждо”, что он умеет сопереживать тем, кого опекает, и стремится дать им орудие для борьбы с болезнями и смертью. Слезы сострадания смертному человечеству — одна из составляющих положительного имиджа индейского героя-Трикстера. И это помогает носителям культуры верить, что несмотря на его многочисленные неблаговидные поступки, зафиксированные в мифах, и хотя “он сделал много греховного”, все же он “всех любил” .

Во всех культурах слезы могут быть знаком позитивного мужского имиджа, если они выражают особое отношение к окружающему миру, являются символом любви и сострадания, как, например, в “Цветочках” Франциска Ассизского . В русском духовном стихе “о трех дарах” Иоанн Креститель, читая Евангелие, со слезами обращается к Господу с мольбой о прощении людских грехов: “Уж и нонече на сем свете / Все книги сгасли: / Одна книга не угасла — / Святое Его Евангелие. / Уж и чтет эту книгу / Иван да Креститель, / Он чтет ее, / А сам плачет: / “Господи, Господи! / Прости души грешныя, / Многогрешныя, беззаконныя!”” .

В некоторых контекстах слезы являются способом невербальной коммуникации, своеобразным жестом, призванным привлечь к плачущему особое внимание, подчеркнуть богатый духовный мир (утонченность, экзальтированность, способность к возвышенным чувствам) . Хорошим примером может послужить старозаветное повествование об Иосифе прекрасном, проданным своими братьями в рабство. Когда ставший после многочисленных испытаний и мытарств важным египетским сановником Иосиф после многолетней разлуки видит своего единоутробного брата Вениамина, посланного отцом Иаковым вместе с остальными братьями из страдающего от неурожая Ханаана за хлебом в Египет, он не может сдержать слез и удаляется, чтобы поплакать. Накануне отъезда братьев он приказывает подложить в приобретенный Вениамином хлеб свою серебряную чашу, которую посланцы Иосифа обнаруживают как только братья выходят за ворота города. Их вынуждают вернуться, обвинив в краже имущества, и после бурного выяснения отношений Иосиф оповещает не узнавших его братьев о том, кто он на самом деле: “И громко зарыдал он, и услышали египтяне, и услышал дом фараонов. И сказал Иосиф братьям своим: я Иосиф, жив ли ещё отец мой? Но братья его не могли отвечать ему, потому что смутились перед ним” . Понятно, что слезы упоминаются в этом тексте не только как знак вполне понятных сильных эмоций (очевидно, что они в данном случае выражают очень сложное сочетание невысказанной обиды и гнева, с одной стороны, и прощения, любви и радости от долгожданной встречи, с другой), но и как специальный художественный прием, призванный подчеркнуть благородство Иосифа и возвышенность его чувств. С.С. Аверинцев особо подчеркивает “необычно чувствительную” для ветхозаветных текстов “атмосферу”, характерную для данного сюжета, указывая на то, что мотив слез повторяется и в других эпизодах, например, при описании встречи Иосифа с отцом. И хотя в данном случае слезы можно считать художественным приемом, позволяющим повествователю более точно передать чувства героев, можно предположить, что это отражает и реальные этикетные поведенческие реакции в определенных ситуациях, характерные для той эпохи.

“Манипулятивные” слезы.

Имиджевые функции слез и плача могут быть причиной их намеренного использования с целью воздействия на окружающих и для формирования определенного мнения о себе. В этом смысле характерны публичные признания о том, как в той или иной ситуации рассказчик “чуть было не прослезился”, что должно подчеркнуть силу и благородство испытанных им чувств. Например, менеджер теннисиста Дмитрия Турсунова, вспоминая, как зрители поддерживали его подопечного во время поединка с Густаво Куэртеном на Открытом чемпионате США, замечает: “Обычно бразилец пользуется большой любовью публики. А тут трибуны встали в едином порыве, поддерживая напористого русского парня. Куэртен был озадачен, а я чуть не заплакал от радости за Дмитрия” . Иногда такого рода слезы (назовем их “манипулятивными”) помогают создавать ложные имиджи и скрывать истинные намерения плачущего (ср. “крокодиловы слёзы”). По-видимому, это можно сравнить с попытками детей или женщин плачем оказать давление на взрослого или партнера.

3. Мифология слез.

Возникает естественный вопрос: чем обусловлена социокультурная регламентация слез? По-видимому, одним из ответов на него могут быть мифологические интерпретации этой психосоматической реакции, которые богато представлены как в древних мифологиях, так и в современном фольклоре. Приведем здесь лишь краткий обзор основных мифологем и мифологических мотивов, поскольку подробный их анализ выходит за рамки данной статьи.

Слезы и сакральное.

Слезы часто связаны с сакральным или являются знаком сакрального. Например, знаком подлинности обретенных чудотворных икон в русской традиции является их способность к “миро”- или “слезоточению” . О чудесном рождении героя корейской мифологии Кымва (что в переводе означает “Золотой лягушонок”) его приемный отец Хэбуру узнает по большому камню, источающему слезы, под которым и был найден ребенок, похожий на лягушонка в золотистой коже .

Происхождение плача и слез в мифологии народов мира обычно связывается с ключевыми событиями в жизни первочеловека или культурного героя. Например, в мифе индейцев коги один из девяти праотцов, повелителей мира, Синтана, созданных Великой Матерью, похищает свою сестру Черную Землю и сбегает с ней на край света. Мать посылает крокодила, чтобы он настиг и вернул беглецов, и тот преследует их, пока они не решаются предстать перед разгневанной родительницей: “Я боюсь! — заплакал Синтана. — Я едва убежал, я едва не погиб!” Увидев такое явное свидетельство раскаяния, Великая Мать прощает совершивших инцест влюбленных. “С тех пор, — заключает повествователь, — люди плачут” .

Слезы и плодородие.

Слезы бога-демиурга или героя нередко являются олицетворением животворящей и плодоносящей субстанции. В мифологических символических кодах часто встречается интерпретация слез божества как дождя . Например, в орфической поэзии дождь назывался “слезами Зевса” (δ?κρυα Διός) , а в русских духовных стихах (в “Голубиной книге”) можно встретить утверждение, что “ветры буйные от Свята Духа, дробен дождик от слез Христа, самого Христа, Царя Небесного” . В народных верованиях дождь — это “слезы святых, плачущих о грехах и бедствиях рода человеческого” . В мифах и сказках многих народов пролитые слезы превращаются в драгоценные камни или золото. В то же время в верованиях слезы божества (например, слезы греч. богини Эос, скандинав. богини Фреи или болг. “богородицыны слезы”) — это плодотворная утренняя роса . Из слез божества или героя часто возникает животворящий источник , обладающий плодоносящей и целительной силой, либо святилище, которому приписываются такие свойства . Например, в восточнославянских колядках из слез св. Николая (Николы Чудотворца) образуется река, в которой купается Господь, или источник, в котором “белит ризы” Богородица .

Мирча Элиаде отмечает некоторую парадоксальность и синкретичность мифологического мотива “божественной слезы — дождя”. С одной стороны, дождевая влага, как и вода вообще, в т.ч. и так называемая “живая вода”, у многих народов связывается с представлениями о женском плодородии и c лунными циклами; с другой стороны, несомненна ее связь с животворной мужской силой, с дающим жизнь мужским семенем , из чего можно заключить, что эти две субстанции в определенных контекстах символически равнозначны. Например, согласно древнеегипетским мифам, люди возникли из слез бога Амона-Ра , а в иранской мифологии — из упавшего на землю семени первочеловека Гайомарта .

Слезы и кровь.

Очень существенной представляется символическая связь слез и крови, что проявляется и в паремиях — вспомним хотя бы выражение “плакать или умываться кровавыми слезами”, которое обычно употребляется в контексте угрозы. Часто из слез или крови возникают цветы, являющиеся посмертным воплощением героя — ср. античное представление, что кровь является носителем души и выражение “изливать душу” ‘откровенничать; плакаться’.

Из крови или слез героя либо божества часто возникает река или водоем . В легендах и мифах кровь и слезы обычно взаимозаменяемы. В китайской мифологии слезы или кровь первопредка Паньгу образуют великие реки Китая — Хуанхэ (“Желтую реку”) и Янцзы (“Голубую реку”) . В славянском фольклоре из слез девицы, оплакивающей молодца, образуется река Дунай. При этом необходимо вспомнить, что согласно легендам Дунай может образовываться из крови Дуная-богатыря, а в русских былинах Дунай-богатырь превращается в реку Дунай после того как, убив девицу-богатыршу Настасью, обнаруживает, что она беременна его сыном . Мотивы превращения погибшего героя или божества в реку и возникновение реки или водоема из его крови или из слез оплакивающих его родственников широко распространены в мировом фольклоре и восходят к глубокой древности. Укажем, например, на древнеегипетские мифы о том, что воды Нила вытекают из тела погибшего Осириса, а сезонные разливы этой реки происходят из-за того, что она переполняется слезами Исиды, оплакивающей своего супруга .

Слезы и сила.

Материализованные слезы божества имеют огромную сакральную силу. В этом контексте становятся понятными чудотворные свойства известной по русским духовным стихам Плакун-травы, которая, согласно легендам, выросла из слез Богородицы, пролитых во время крестных мук Иисуса Христа. В “Голубиной книге” эта трава “всем травам мати” . Она упоминается в заговорах как чародейское средство, позволяющее повелевать духами и овладевать кладами. Корень Плакун-травы может служить материалом для амулетов, в том числе — крестов-тельников . Согласно В.В. Далю, от плакун-травы “плачут бесы и ведьмы; ее корень собирают в Иванову ночь, и он хранит от соблазна” .

Проливаемые богом или героем слезы могут иметь силу оружия. Так, герой лакского героического эпоса Амир, близкий к греческому Прометею, вызывает на состязание верховного бога Зала, за что тот приковывает его железными цепями к скале. Амир оплакивает свою судьбу, и от его слез цепи ржавеют, становятся тоньше, давая ему надежду на освобождение, но их постоянно обновляют посланные Залом кузнецы . Герой нартовского эпоса Сослан “роняет слезы”, когда обнаруживает, что его меч и конь утратили силу после наложенного на них сестрой Агундой семилетнего проклятия. По истечении этого срока, “засмеялся Сослан, пошел и в кузнице слезами свой меч наточил”, после чего тот он вновь обрел необыкновенную силу. Смысл этой метафоры становится более понятным, если учесть, что Сослан жаждет мести за коварно убитого врагами кровника, которого он оплакивает в годы проклятия .

Плач как трансляция жизненной силы.

В Древнем Египте существовало представление о связи разливов Нила с воскресением Осириса, что позволяет предположить взаимосвязь между оплакиванием этого персонажа (проливанием слез Исиды) и его оживлением . Оплакивая героя, передают ему жизненную силу. Юного бога Бальдра, сына Одина и Фригг, благодаря козням Локи убитого слепым богом Хёдом прутом омелы, согласно “Младшей Эдде”, готовы отпустить из царства мертвых (“Хель”), если все живое и мертвое в мире будет его оплакивать. Плачут все, кроме великанши Тёкк, обличье которой принял Локи, поэтому Бальдр остается в Хель .

Мотив оживления умершего героя при помощи пролитых на него слез встречается в сказочном фольклоре многих народов (отсюда мифологема “живой воды”, в качестве которой нередко выступают слезы) . В.И. Еремина, говоря о “живительных слезах”, приводит примеры из текстов русских похоронных причитаний и сказок — ср. мотив оживления мужа слезой, попавшей в его ухо, в кетской мифологии . Царевна будит перед боем спящего “непробудным сном” героя: “Она заплакала, слеза упала ему на щеку, сожгла эта слеза ему щеку. Он в ту же минуту проснулся” . Иван пробуждает слезой спящую царевну: “Спит непробудным сном Марья-царевна. Иван крестьянский сын искал ее долго, а когда нашел — добудиться не может. Заплакал Иван и говорит: “Как я до тебя доступал, три просвиры сглодал и три трости железные иссподпирал”, как вдруг одна слеза попала Машеньке на лицо, она пробудилась” . Это позволяет заключить, что слезы являются средоточием силы, важной “жизненной субстанцией”, позволяющей преодолевать грань между жизнью и смертью, между “этим” и “тем” миром.

Магия слез прослеживается и в древних мистериях. Во время оргий в честь Адониса первый день был посвящён плачу, а второй — веселью по поводу его воскресения. Предполагалось, что в это время оживают все умершие, поэтому в Афинах в эти дни под плач и погребальные песни повсюду выставлялись изображения усопших. Но при помощи плача и слез можно было добиться лишь временного оживления, о чем свидетельствует упоминаемый античными авторами обычай выставлять поздней весной и ранней осенью т.н. “садики Адониса” — небольшие горшочки с быстро распускающейся и так же быстро увядающей зеленью, которые символизировали мимолётность жизни .

В качестве параллели этим обычаям можно указать на ритуальные практики у русских, включавшие различные манипуляции с троицкой зеленью (“плакать на цветы” и “оплакивание и похороны кукушки”), где в качестве ритуального объекта выступала изготовленная из различных растений куколка . Обычай “плакать на цветы” или “ронять слезы” на троицкую зелень следует рассматривать в контексте различения “молодых” и “старых” покойников: в индоевропейской мифологии душа человека, умершего молодым, продолжает существовать, вселяясь в растения, поэтому троицкая зелень или цветы на могиле символизируют ее временную реинкарнацию во время “русальной недели” , а оплакивание должно дать ей силу и поддержать ее существование на этот период. Характерна также связь этих ритуальных плачей с вызыванием дождя. Мирча Элиаде формулирует эту идею так: “Человеческая жизнь должна быть прожита полностью, чтобы истощить все свои возможности творчества и выражения; если она прерывается внезапно, насильственной смертью, то она будет стремиться продолжаться в какой-нибудь иной форме: растения, плода, цветка”. Отсюда распространенный мотив, что на полях сражений, где полегло немало героев, обычно вырастают шиповник или розы . Причем в народных верованиях особо подчеркивается роль оплакивания в посмертном существовании души. Так, крестьяне Владимирской губ. считали, что страдания душ усопших можно облегчить служением заупокойных литургий и плачем “в голос” (а не “тихими слезами скорби, от которых умерший еще больше мучается”) . У русских значение плача во время календарных праздников, посвященных памяти усопших, подчеркивается такими их народными названиями как “плакущая-радуница” или просто “плакучая” .

Таким образом, плач на могилах, равно как и возложение цветов и зелени на могилы, направлены как на “упокоение”, так и на временное возрождение, “побуждение” мертвецов, мотивируемое различными ритуально-обрядовыми целями . По-видимому, именно верой в живительную силу слез мотивированы некоторые варианты “мужского плача”: например, оплакивание павших на поле боя или умирающих соратников (см. ниже).

В народных верованиях отражена и негативная сторона оплакивания. Считалось, что “плакать по покойнику — грех, ибо все выплаканные слезы “накладываются” на него на том свете, причем каждая слеза становится весом в пуд” . В хантыйской сказке герой, провалившийся в нижний мир, очнувшись, обнаруживает, что он “плачет и воет” и “место, на котором он лежал, от слёз залито водой” . Именно это и способствовало его пробуждению. Поэтому “если сильно плакать, покойный будет сниться, обижаться: ему там хуже. От сильного плача он может стать ходячим мертвецом, “пужайлом”” . То есть, согласно народным представлениям, слезы проливаются непосредственно на останки оплакиваемого человека и не дают ему покоя (“не дают ему спать”).

Видимо, поэтому в мифах и эпосе рыдания и слезы — это один из способов “пробудить” убитого героя или богатыря, заставить его отомстить врагам рода или клана и возместить нанесенный ими ущерб. Мать осетинского мальчика-богатыря Тотрадза, коварно убитого нартом Сосырыко, будучи оскорбленной его убийцей (он, явившись на годовые поминки, разбрасывает угощение и бьет ее плетью), “бросилась на могилу сына и начала рыдать и высказывать <...> плачевные слова, и слёзы её падали как град и обращались в перламутровые груды. После того она опять восклицала и возносила молитву: “О единый великий бог! <...> Дай моему сыну, маленькому Тотрадзу, такую силу, чтобы он отплатил Сосырыко!””. Ее мольбы были услышаны, и Тотрадз “встал из своей могилы и вышел на верх земли, пришел к своей матери и сказал ей: “Ана! Я последний раз вышел из [Страны] мертвых. Твоя молитва услышана богом, а слова твои и жалоба твоя проникли в мое сердце, когда я лежал в своей могиле. Слёзы твои доходили до меня струями”. Тотрадз получает от матери оружие отца, убивает Сосырыко и вновь возвращается в Страну мертвых .

В славянской традиции змей-летун, символизирующий душу мертвеца, появляется, если родственники очень сильно плачут по покойнику, тем самым “подпитывая” его жизненной энергией и позволяя ему посещать их в облике хтонического существа . При этом при непосредственном общении “змей” выглядит как обычный человек, т.е. при помощи проливания слез достигается временное оживление покойного. Характерно, что в результате общения с умершим оплакивающий его человек “сохнет и изводится в щепку”, т.е. лишается жизненных сил и, если не применить специальных предохранительных мер, то умирает . Таким образом, у передачи силы при помощи слез есть и обратная сторона: плачущий эту силу теряет. И в этом, возможно, скрывается одна из главных причин запрета на “мужские слезы”, получившая мифологическое обоснование. Можно предположить, что это же является еще одним основанием для уже упоминавшегося нами обычая закрывать лицо руками при плаче. Тем самым плачущий стремится не дать возможность слезам пролиться, “оставить их (а следовательно и “силу”) при себе”. [Илл. 23]

4. Слезы в структуре обрядов перехода.

Слезы часто выступают как маркер обрядов перехода. Помимо похоронных плачей, к этой категории могут быть отнесены ритуальное оплакивание инициируемых , плач невесты и жениха, рекрута, вообще человека, надолго покидающего семью и дом. В легендах, преданиях, сказках хантов и манси слезы, пролитые героем в гостях у умерших или лесных духов, куда он попадает по воле обстоятельств, при решении вернуться домой обязательно возвращаются ему хозяевами в виде либо добычи (“маленьких зверьков”), либо “небесной воды” (града) — их бросают ему в лицо , то есть символически “умывают живыми слезами”. Так маркируется обретение им прежнего, человеческого статуса. Возвращение слез объясняется тем, что обитатели “иного мира” вынуждены “носить” их на себе: “Так прошло еще много дней. [Брат мертвой женщины говорит остяку]: “Я уведу тебя к дому, не могу более терпеть и носить на себе твои слезы. Ты так много плакал”” . По-видимому, именно опасением “взять на себя слезы” и тем самым привлечь “живущего” с их помощью мертвеца, объясняется тот факт, что у восточных славян родственники покойного прекращают плач после погребения, чтобы “не звертать плач до дому”, или бросают в могилу “слёзные платки”, “чтоб слёзы не нести домой” .

К категории переходных обрядов можно отнести и церемонию посещения папой римским перед инаугурацией “камеры лакриматориа” (“комнаты плача”) в соборе Святого Петра. “Считается, что новый понтифик должен встретить весть о своем избрании слезами о тяжелой ноше, взваленной ему на плечи. В этой комнате папа выбирает себе новое имя, с которым войдет в историю церкви” . В советской историографии этот эпизод трактовался как свидетельство лицемерия и ханжества претендентов на папский престол . В данном случае слезы и плач маркируют момент принятия ключевого, судьбоносного решения, что сопряжено с душевными страданиями и отречением от прежнего статуса или образа жизни.

Герой-ребенок в лиминарной стадии.

“Мужские слезы”, в частности “слезы и плач героя”, широко представлены как в фольклоре (эпос, сказки, различные нарративы, функционирующие в том числе и в мужской среде), так и в художественной литературе, живописи, скульптуре. Сказочные герои часто рыдают, и их слезы и плач обычно являются поворотной точкой в сюжете. Нередко это связано с неудачами при испытании или при первых попытках совершить богатырские подвиги. Так, мифический богатырь народа манси Эква-пырись, получает от бабушки свой первый лук: “Старуха поучала его: “Внучек, стреляй из лука и промышляй только во дворе, а за избушку нашу не ходи”. Мальчик натянул лук, выстрелил во двор, но стрела улетела за избушку. Он потерял стрелу, зашел домой и заплакал”. Герой трижды теряет стрелу и наконец решается нарушить запрет и покинуть отчий дом в ее поисках, что и способствует в конечном счете его становлению как богатыря .

Именно после того как герой заплачет, ему на выручку является волшебный помощник. Вот несколько примеров. В сказке типа “Королевич и его дядька” (сюжет АТ 502) из сборника сказок А.Н. Афанасьева царь приказывает Ивану-царевичу стеречь лошадей. “Погнал Иван-царевич табун в чистое поле; все лошади от него разбежалися. Он сел и заплакал горько: “Эх, Никанор-богатырь, что ты сделал надо мной! Как мне теперь быть?” Откуда не взялся — является перед ним Никанор-богатырь. “Что, — говорит, — тебе надобно, Иван-царевич?” Тот рассказал ему про свое горе. “Ничего! Поедем-ка с тобой, соберем всех лошадей да погоним к моей меньшой сестре. Меньшая сестра все поделает, что тебе царь при¬казал”. Пригнали табун к меньшой сестре; она и впрямь все поделала, накормила-напоила гостей и домой проводила. Гонит Иван-царевич лоша¬дей к царскому дворцу: у всякой лошади грива золота, хвост золотой, по бокам звезды. Названник Ванька под окном сидит: “Ах, каналья, сделал-таки, сделал! Хитёр, — говорит, — мудёр!”” . Этот мотив повторяется в сказке многократно . Конечно, как и положено, Ивана-царевич при помощи “друга Никанора” в конце концов одолевает всех врагов и получает царскую дочь и царство в придачу.

Такого рода слезы можно объяснить возрастным статусом героев эпоса и сказок — как правило, это не прошедший возрастных инициаций юноша, подросток или даже ребенок. В русской сказке типа “Сивка-бурка” (сюжет АТ 530А) старшие братья уезжают “пытать свое удальство перед очами Елены Прекрасной. “Брать ли меньшего? — думают. — Нет, куда с ним! Он и нас осрамит и людей насмешит; поедем одни”. Поехали; а Ванюше очень хотелось поглядеть на Елену-царевну Прекрасную; заплакал он, больно заплакал и пошел на могилу к отцу. Услышал его отец в домовине [=могиле], вышел к нему, стряхнул с чела сыру землю и говорит: “Не тужи, Ваня, я твоему горю пособлю”. Тотчас старик вытянулся, выпрямился, свистнул-гаркнул молодецким голосом, соловейским посвистом; откуда ни взялся — конь бежит, земля дрожит, из ноздрей, из ушей пламя пышет; порхнул и стал перед стариком как вкопанный и спрашивает: “Что велишь?” Влез Ваня коню в одно ушко, вылез в другое и сделался таким молодцом, что ни в сказке сказать, ни пером написать! Сел на коня, подбоченился и полетел, что твой сокол, прямо к палатам Елены-царевны” .

Оплакивание погибшего в битве побратима, соратника или родственника.

Однако плач юного героя может быть обусловлен и героическими мотивами и, например, связан с ритуальным оплакиванием погибшего в битве побратима, соратника или родственника. Так, герой иранского мифологического эпоса Баствар, сын богатыря Зариварая, в семилетнем возрасте вызвался отомстить за смерть отца. Дядя, “праведный владыка” Виштаспа, запрещает ему участвовать в битве. Но Баствар хитростью уговорил конюха дать ему боевого коня и, пробившись сквозь строй врагов и достигнув тела отца, спешился и стал оплакивать его гибель. Совершив этот ритуал, Баствар, прокладывая мечом дорогу, благополучно вернулся к ставке Виштаспы, который, видя его героизм, разрешил ему отомстить за отца. Богатыри во главе с Бастваром повели свои войска на противников и одолели их . Здесь плач над отбитым у врага телом отца знаменует воинскую инициацию героя, его переход в социовозрастную группу богатырей.

На самом деле в аналогичных ситуациях часто плачут и испытанные в боях воины, и сила богатырского плача может быть сокрушительной, напоминая скорее воинский клик, призыв к отмщению: “Сидамон пошел и видит: улицу Бората будто кто [из конца в конец] истребил, не слышно ни звука. Тут он понял, что случилось, во весь голос зарыдал. От его крика с потолка сажа посыпалась, стены накренились, у слепых детей веки разомкнулись, у стариков из глаз искры посыпались, у грудных младенцев из десен зубы прорезались, птицы сквозь гущу облаков [на землю] попадали, звери в норах по углам забились” .

Плач над телом соратника, побратима, близкого родственника, погибшего от рук врага, является своеобразным универсальным культурно-поведенческим стереотипом распространенным в разные эпохи и в очень разных культурных средах. Причем “рыдания и вопли” нередко сопровождаются клятвой в верности сеньору и мести врагу. Подобный плач допустим лишь потому, что, во-первых, связан с трансляцией “силы” в пределах корпоративного мужского сообщества, а следовательно в данном случае “сила” не может быть утрачена плачущим; во-вторых, он становится возможным ввиду экстремальности ситуации и при отсутствии специальных женщин-плакальщиц, которые выполняют эту обязанность в обычное время. В ирландской саге “Разрушение Дома Да Хока” после сокрушительного поражения от врага герой Фергус “горько скорбел и оплакивал своего приемного сына и бил одной рукой об другую, и кровавыми были его слезы” . Мотив “кровавых слез” отсылает нас к уже упоминавшейся выше взаимосвязи концептов “крови” и “слез” и символически обозначает жажду кровной мести. Ср. осетинское проклятие “Да прольется кровь на твою голову!” , хантыйскую эпическую формулу: “Его светлый отец на седьмом небе с коньковой балкой и дымоходным отверстием облил его чашкой темной крови, мрачной крови”, — которая означает, что герой охвачен яростью, жаждет крови , и приведенные выше верования и мифы о том, что слезы проливаются непосредственно на мертвецов, временно оживляя их для мести врагу.

Нередко герой перед лицом неотвратимой гибели оплакивает себя. Обливается слезами обманутый и преданный женой-королевной и заключенный ее отцом “в высокий каменный столб” на верную смерть (“пусть помрет с голоду”) герой русской сказки Мартынко, которого затем спасают животные-помощники . Легендарный охотник Беткен, герой грузинских охотничьих мифов и песен, которого заманила в ловушку богиня охоты, владычица зверей Дали, просит односельчан о помощи. Когда становится ясно, что они не в силах ему помочь, “оплакал себя Беткен и крикнул матери: “Хачапури и чади с сыром освяти на помин моей души!””, — и отдал распоряжения родным и близким на случай своей смерти .

Вариацией этого мотива является оплакивание героем утраченных в бою или в результате козней врага атрибутов мужественности (что, видимо, и делает этот плач возможным): боевого оружия или коня, жены или девушки-невесты. Так, обливается слезами герой хевсурской героической песни Торгва(й), который утратил неуязвимую “живую кольчугу”, подаренную ему сказочным змеем (вешапи), с которым они стали побратимами:

Грустно шагает он, видны на лице следы слез.
— Кольчугу куда ты дел, Торгвай, побратимом даренную?
— На охоту пошел я, выслеживал дичь...
<...>
Спустился купаться, сбросил кольчугу...
Тогда и потерял я ее, не усмотрел за проклятой.
Так поплыла кольчуга моя, словно волны реки .

5. Семантика слез в разных культурах и в разные исторические эпохи.

“Мужской плач” в разных традициях.

В ряде традиций участие мужчин в оплакивании умерших не считается отклонением от нормы. Это относится, например, к некоторым народам или этническим группам Кавказа (осетины, сваны и др.) . В мусульманской традиции оплакивание умерших запрещено шариатом, который предписывает родственникам стоически переносить утрату, поскольку смерть ниспослана человеку свыше, а следовательно она угодна аллаху . Но в обиходных версиях похоронного обряда у разных народов, исповедующих ислам, это предписание не всегда соблюдается. Так, у жителей равнинного Дагестана — кумыков и ногайцев — существовал особый обычай мужского плача (шагьалай), восходящий к древнетюркской традиции .

В русской традиции мужчины обычно не участвуют в оплакивании усопших во время похорон, хотя такие факты зафиксированы в произведениях древнерусской литературы. Так, согласно “Житию Сергия Радонежского”, будущий святой праведник “проводил до гроба родителей своих, и пел над ними надгробные песнопения, и завернул тела их, и поцеловал их, и с большими почестями положил в гроб, и засыпал землей со слезами как некое бесценное сокровище. И со слезами он почтил умерших отца и мать панихидами и святыми литургиями, отметил память родителей своих и молитвой, и раздачей милостыни убогим и кормлением нищих” . Возможно, этот факт объясняется тем, что отрок Варфоломей (будущий Сергий Радонежский) был младшим сыном и по обычному праву должен был ухаживать за родителями до конца их жизни, а после кончины оплакать их и обеспечить им достойное погребение.

Обычай участия в оплакивании мужчин засвидетельствован у других групп славян. В историческую эпоху он был известен, например, у сербов в Боснии и Герцеговине и в Черногории . Некоторые “мужские плачи”, по-видимому, связаны с архаическими воинскими ритуалами побратимства и погребальными обрядами, отраженными в древних эпосах народов мира. Их значимость подчеркивалась, например, наличием у ирландских певцов-филидов специальных “песен плача”, исполнение которых вызывало бурные проявления печали и скорби .

Известны также “мужские плачи”, которые могли совершаться в особых ситуациях. Например, в северо-западной Болгарии старики, которые “пережили свой век”, т.е. достигли глубокой старости, могли оплакивать сами себя . Нередко оплакивание сопровождало сохранившийся в монастырской традиции архаический обряд “перемывания костей”, который отразился в русском выражении “перемывать косточки” ‘сплетничать’ . В “Цветочках святого Франциска Ассизского” повествуется о некоем брате Пачифико, который увидел душу родного брата Умиле в тот час, когда она покадала тело, “восходящей прямо на небо”, что привело его к мысли, что “кости его святы и должны быть в раю”. Поэтому когда он оказался в обители, где умер его брат, он пришел к его гробнице, “взял кости его и обмыл их добрым вином, и затем завернул их в белую простыню и с великим почтением и благоговением целовал их и плакал”, чем привел в немалое смущение других монахов, решивших, что “он плачет по брате из чувственной и мирской любви” .

Слезы и плач в разных культурах.

При внимательном рассмотрении вышеизложенных фактов и примеров можно заключить, что семантика слез в разных культурах и в разные исторические эпохи существенно различалась. Вместе с тем возникает естественное сомнение, не являются ли мотив слез и плач как поведенческий стереотип или жест позднейшими приобретениями, утвердившимися вместе с развитой литературной традицией, а точнее вслед за ней? Скажем, когда французский путешественник Жерар де Нерваль XIX в. пишет, что его охватывает восхищение и его глаза наполняются слезами, когда он слушает пение дервишей на каирской площади Эзбекия , то это, скорее всего, дань традиции романтизма и сентиментализма. Стилевые особенности этих литературных течений были прекрасно известны лучшему переводчику на французский язык И.В. Гёте. И все же остается немало веских аргументов и в пользу архаичности и архетипичности мотива “мужских слез”, в частности, факт их упоминания в мифологии и фольклоре племен и народов по обе стороны Атлантики, в Африке, Австралии, Полинезии и Океании.

Можно утверждать, что в некоторых культурных средах и в некоторые исторические периоды гендерная маркированность плача и слез нивелируется и отношение к “мужским слезам” становится гораздо более терпимым. Слезы, например, характерны для состояния религиозной экзальтации и присущи сторонникам различных религиозных течений. В жизнеописании Франциска Ассизского постоянно встречается мотив утраты зрения “от сурового покаяния и непрестанных слез”, а он и его сподвижники изображаются усердно молящимися “с обильными слезами и вздохами”, “с благоговением и в обильных слезах”, “благоговейно и с великими рыданиями” . Сторонники Саванаролы, называли себя “плаксами”, поскольку непрерывно оплакивали свои грехи и проводили т.н. “сожжения сует”.

Разной могла быть и коммуникативная направленность плача и функции слез. Филипп Арьес, описывая обиходные ритуалы средневековья на смертном одре, пишет, что рыцарь средневековья, в отличие от солдата современности, в предсмертных молитвах и воспоминаниях никогда не обращается к родным и близким. “Он начинает с печального и скромного воспоминания о вещах и существах, которых любил, с краткого рассмотрения собственной жизни, сведенного к нескольким важнейшим образам. Роланд в свои последние мгновения вспоминает все многочисленные земли, которые он завоевал, “милую Францию”, мужчин своего линьяжа, а также своего сеньора и воспитателя Карла Великого. Ни одной мысли об Оде, своей невесте, которая, однако упадет замертво, узнав о его жестокой кончине. Ни одной мысли о кровных родственниках. <...> На пороге вечности [он] долго перечисляет свои владения и завоеванные земли, оплакивая их точно живых существ. “Он плачет — слезы удержать нет сил”, вспоминая своих товарищей и своего сеньора” .

Иная картина предстает перед слушателями казачьих песен о смерти (“Горы Воробьевские”, “Поле чистое”, “Степь Моздокская” и др.), где герой сосредоточен на поэтическом описании собственной смерти. В песне “Уж ты поле” умирающий казак или солдат, который лежит в чистом поле под ракитовым кустом, положив голову на бел-горюч камень, обращается с просьбой к коню передать поклон родным (отцу-матери, молодой жене, детям) и сказать им, что он “женился на другой, на сторонушке чужой”, что “женила его пуля быстрая, перевенчала шашка вострая, а в зятья взяла мать сыра земля”. Реже встречаются обращения к товарищам по оружию и завещания им и близким .

Йохан Хейзинга, говоря об особенностях мировосприятия человека средневековья, приводит примеры, когда коллективный катарсис, завершавшийся слезами, вызывался благородно мужественным поведением и словами раскаяния жертв во время немыслимо жестоких сцен публичной казни, или, как выражается о них Хейзинга, в “спектаклях с нравоучением”, происходивших постоянно “в никогда не прекращавшемся изобилии”. “Обильные слезы вызывало не только волнение, побуждаемое глубокой скорбью, пылкой проповедью или религиозной мистерией. Потоки слез исторгала также всякая светская церемония. При въезде Людови¬ка XI в Аррас видели, как он плакал; по словам Шателлена, будучи дофином и находясь при бургундском дворе, он часто всхлипывал и заливался слезами . Бесспорно, в таких описани¬ях содержатся преувеличения — стоит лишь сравнить их с фразой из какого-нибудь нынешнего газетного сообщения: “ничьи глаза не могли оставаться сухими”. <...> Дело здесь обстоит так же, как с потоками слез у сентименталистов XVIII столетия. Рыдания считались возвышенными и прекрасны¬ми. Более того: и теперь кому не знакомы волнение и трепет, когда слезы подступают к горлу, стоит нам стать свидетелями пышной кавалькады следования монаршей особы, пусть даже сама она остается нам безразличной. Тогда же это непосредственное чувство было наполнено полурелигиозным почитанием всякой пышности я величия и легко находило для себя выход в неподдельных слезах” .

“Мужские слезы” в современной массовой культуре.

Слезы в состоянии катарсиса, вызванные чувством приобщения к возвышенному при созерцании произведений искусства, исполнении музыки, декламации стихов или текстов популярных поэтов, писателей, публицистов, характерны и для нашей эпохи. Они яркое свидетельство того, что эти произведения затрагивают самые сокровенные струны человеческого “Я” и совпадают с ожиданиями и запросами современников. Исполнение известнейших “хитов” Владимира Высоцкого в конце 1970 — начале 1980-х гг. (“Охота на волков”, “Купола”, “Кони привередливые”, “Очи черные”, “Натянутый канат”, “Спасите наши души” и др.), вызывало неподдельные слезы слушателей независимо от пола, так же как “поколение перестройки” рыдало на концертах Виктора Цоя. Анатолий Жигулин, описывая в своей автобиографической повести страшные картины лагерного быта, с удивлением отмечает необыкновенную чувствительность к поэзии Есенина, которую проявляли его “солагерники”, в том числе закоренелые уголовники и “лагерные суки”: “Стихи Есенина не надоедали, люди готовы были слушать их по многу раз — как слушают любимые песни... Бандит, осуждённый за вооружённый грабёж, бежавший шесть раз, слушал “Москву кабацкую”, глядя мне в рот, а в глазах его были слёзы...” .

Современные социокультурные среды “европейского типа” не поощряют открытые и бурные проявления эмоций и скорее склонны к сдержанности, аскетизму, рационализации поведенческих реакций, особенно в публичном дискурсе. Поэтому в современной масскультуре не только “Мужчины не плачут” , но и “Москва слезам не верит” . То есть широкой аудитории транслируется устрашающий образ мегаполиса как безжалостного монстра, пожирающего своих обитателей и требующего от них мужских стандартов поведения .

И все же многие связанные со слезами эпизоды в современных массмедиа транслируют устоявшиеся, традиционные, архетипические представления. При этом можно отметить несколько характерных моментов. Во-первых, это тиражирование стереотипных представлений об особой природе “мужских слез”. Общим местом можно считать эпизод, в котором взрослый мужчина утешает рыдающего мальчика словами, что мужчины, конечно, не плачут, но при определенных обстоятельствах (например, если слезы тайные) это возможно.

“Ты знаешь, Зоик, — говорит смотритель зоопарка плачущему мальчику, потерявшему при артобстреле в осажденном Скопье своего верного друга волка, — а мужчины всё-таки плачут. Имеют на то право. Но это наша тайна. Никому об этом ни слова. Всё хорошо. Поплачь...” .

“Абсолютный мужчина”, воплощением которого является Терминатор, ничего не знает о слезах. После того как они вместе с юным Джоном Коннором спасают его мать, та лихорадочно ощупывает сына, пытаясь выяснить, не ранен ли он, обвиняет его в безрассудстве и заявляет, что не нуждается в его защите. Это страшно задевает Джона, и он плачет от обиды. “Что у тебя с глазами?” — спрашивает Терминатор, заметив слезы на глазах у Джона. Тема слез вновь возникает в финале фильма, когда Терминатор заявляет о своей решимости “положить конец” попыткам человечества изобрести суперробота, который в конечном счете уничтожит мир. Джон, за все это время привязавшийся к киборгу как к отцу, стремится помешать его самоуничтожению и со слезами на глазах умоляет его остаться:

“Терминатор: “Я должен уйти! <...> Этому надо положить конец”. — Джон: “Я приказываю тебе остаться! Останься, я приказываю!” [плачет] — Терминатор: “Я понял, почему вы плачете. Но сам я плакать не могу...”” .

В фильме “Возвращение” мать застает своего младшего сына Ивана на высокой вышке, на которую его привели приятели, чтобы испытать, сможет ли он прыгнуть оттуда в воду. В отличие от старшего брата, прыгнуть мальчик так и не решился, а потому остался наверху, боясь, что если он спустится по лестнице, то приятели поднимут его на смех. Он плачет, и его слезы — это “тайные” слезы обиды и страха.

““Мамочка! <...> Я должен прыгнуть, я не могу спуститься по лестнице”. — “Почему?” — “Если я спущусь, они будут называть меня трусом и козлом”. — “Да об этом никто не узнает! Ты что?!..” — “Но ведь ты будешь знать! Ты будешь знать, что я... не прыгнул. Что я... Что я спустился по лестнице”. — “Да глупости, сынок! Я об этом никому не скажу! А ты прыгнешь в другой раз, когда ты сможешь”. — “Правда?” — “Конечно!” — “Мам, я тут сидел, мне было так страшно!.. Если бы ты не пришла, я бы умер!”” .

Одним из аргументов в риторике, сопровождающей “утешение” плачущих детей, может быть утверждение, что “в детстве все так делают”. В фильме “Без семьи” маэстро Виталис, бывший знаменитый оперный певец, а ныне бродячий артист, дрессировщик животных, утешает сиротку Реми, когда тот начинает рыдать, осознав, что из-за него погибли дрессированные собачки маэстро: ““Мужчины не плачут!” — “Я не мужчина!.. А Вы раньше плакали?” — “Да...” — “Значит, мы одинаковые...”” .

Во-вторых, мужские персонажи современных массмедиа обильно проливают слезы в ситуациях, предписываемых традицией: смерть родных и близких или прощание, расставание с ними, оплакивание павших в бою товарищей, радость, восторг, эйфория от победы. При этом наиболее часто используются “очистительные” и “экстатические” слезы. Даже неистребимый “крепкий орешек” Джон МакЛейн, нервы которого, казалось бы, сделаны из стали, в финале фильма обливается слезами в обьятиях сержанта Эла Пауэла, с которым он почти побратался за время своих злоключений . [Илл. 24] Отважный римский полководец Максимус, увидев тела своих близких, умерщвленных по приказу императора Коммода, полон слез скорби и отчаяния. В то время как в другом эпизоде этого фильма сам Коммод заходится “истерическими слезами”, услышав о намерении своего отца, Марка Аврелия, передать всю полноту власти в империи не ему, прямому наследнику, а Максимусу — успешному и мужественному воину, бескомпромиссному и честному человеку, готовому верно служить Риму, а не интересам той или иной группировки аристократов. Что и подталкивает Коммода к отцеубийству .

Герой фильма Йодзиро Такито “Колдун” храбрый самурай Хирамаса потрясен самоубийством госпожи, в которую он тайно влюблен:

““Госпожа Луна!.. Почему?.. Почему?..” — “Господин Хирамаса, Вы единственный, перед кем я не хотела предстать в таком обличии... [=т.е. в облике злого демона] Почему на Вашем лице слёзы, господин Хирамаса?” — “Почему из глаз текут слёзы? Я не знаю... Госпожа Луна, я полюбил Вас! Я... Я не замечал Ваших страданий. Я не мог спасти Вас...” — “Нет, благодаря Вам я умираю с сердцем женщины...”” .

В насыщенном эпизодами, связанными с проливанием слез, фильме “Возвращение” А. Звягинцева представлен богатый спектр значений: от “экстатических” слез, обусловленных бурным выражением чувств в состоянии гнева и крайнего возбуждения, до слез горести и печали. Правда, эти слезы нельзя назвать “мужскими” в полном смысле слова, поскольку в большинстве случаев плачет младший брат Иван, подросток. Но есть сцены вполне архетипические, отсылающие нас к традиционной символике слез. Например, один из эпизодов проходит на фоне проливного дождя. Иван, которого отец в наказание за упрямство оставляет под дождем на мосту, продрогнув и промокнув до нитки, наконец снова садится в машину и изливает свои чувства родителю: “Зачем взял нас с собой? Мы тебе не нужны! Нам было хорошо без тебя, с мамой, с бабушкой! Зачем ты приехал? Зачем ты взял нас с собой? Зачем мы тебе нужны? Отвечай, ну!” .

Как и в других ключевых эпизодах фильма (например, когда Ваня, спасаясь от преследующего его отца, взобрается на вышку и, рыдая, кричит: “Я могу! Я всё могу!”), эти слезы гнева и отчаяния — несомненное проявление детской слабости, которую отец последовательно “выдавливает” из давно позабывших “мужскую руку” “маменькиных сынков”. И ему это удается. В финале мы видим в их глазах совсем иные слезы, слезы “повзрослевших за час” перед лицом неисправимой беды мальчишек, высокие слезы всепрощающей любви, скорби и печали.

Оплакивание погибших соратников также общее место в произведениях современной масскультуры. Например, в одном из самых пафосных эпизодов “Властелина колец” непобедимый воин Арагорн, наследник трона Гондора, оплакивает умирающего Боромира, и тот шепчет в ответ клятву верности: “Я хотел бы идти за тобой, моим братом, моим командиром, моим королём...” — “Покойся с миром, сын Гондора!” — отвечает ему Арагорн, исполняя ритуал отдания воинских почестей в окружении исполненных скорбью плачущих членов “Братства кольца” .

Благодаря возможностям массмедиа, эпизод “оплакивания погибшего в бою соратника” становится кросс-культурной универсалией, в известном смысле продолжая традиции воинских союзов древности с их сложными ритуалами прощания с павшими в битве товарищами. Например, в уже упоминавшемся фильме японского режиссера Йодзиро Такито “Колдун” побратим оплакивает коварно убитого врагами неустрашимого Хирамасу:

““Хирамаса, не умирай! Не смей умирать! Мы ведь только познакомились, у нас все впереди! Только... твоя смерть была для меня невыносима!..” — “ Сёумэй, — удивляется, приоткрыв глаза Хирамаса, — я не думал, что ты умеешь плакать!”” .

Во-третьих, активно используются и известные по эпосу, сказочному фольклору и народным верованиям мотивы “вызывания волшебного помощника” и “оживления мертвеца” при помощи слез. Главный герой “Властелина Колец” Фродо Беггинс стоит на берегу реки, за которой находятся владения врага человечества, повелителя Мордора Саурона, наводненные полчищами злобных орков (аналог сказочного “иномирия”, “Подземного царства”). Ему необходимо решиться на смертельно опасный поступок: пересечь эту реку, чтобы доставить в Мордор и уничтожить “кольцо власти”. Он только что пережил предательство одного из “хранителей кольца”, Боромира, и, казалось бы, не может доверять никому, кроме себя. Противоречивые чувства переполняют Фродо: от разочарования и страха до воодушевления и ярости. На глазах его слезы: “Хотел бы я, чтобы это кольцо никогда не попадало ко мне, чтобы всего этого не происходило!” И едва он отплывает от берега, появляется “волшебный помощник” — его верный друг и слуга Сэмюэл Гэмджи, который настаивает, чтобы он взял его с собой. Эпизод завершается объятиями и взаимным “братанием” героев, сопровождающимися слезами признательности и восторга . По-видимому, именно эти “сентиментально-слезливые” эпизоды вызвали наибольшую волну язвительной критики, сопровождавшей мировой триумф блокбастера “Властелин Колец” и последующее его награждение Американской Киноакадемией. Но, надо отдать должное Питеру Джексону, он точно улавливает архаическую стилистику “сказочного эпоса” Дж. Р.Р. Толкиена, согласно которой рыдания героев в данных ситуациях — важное “общее место”, отсылающее к общечеловеческим архетипам.

В-четвертых, в современных массмедиа активно эксплуатируется известный по архаическому фольклору “смех сквозь слезы”, который чаще всего является разновидностью “истерических слез”. Нередко этот тип плача используется как комический прием, призванный развенчать, снизить как самого героя, так и ситуацию, в которой он находится. Например, слезы, которыми то и дело обливается герой Пьера Ришара в кинофильме “Папаши” , учитель Пиньон, все время стремятся перерасти в смех или в хохот, что вполне соответствует имиджу этого человека — одинокого незадачливого легкомысленного чудака, склонного к суициду. [Илл. 25] Пережитые вместе с ним приключения в финале фильма доводят до слез даже его конкурента — солидного делового человека, журналиста Люка в исполнении Жерара Депардье. Как и в кукольном представлении с участием Петрушки, герой рыдает, руководствуясь народной мудростью: “Плакать не плачу, а слеза льется”, — а публика хохочет, считая, что “из дурака и плач смехом прет”. Хотя, возможно, мы имеем здесь дело с другим парадоксом, который, собственно, и стал поводом для данной статьи: “Не то смешно, жена мужа бьет, а то смешно, муж плачет!” . То есть “мужские слезы” сами по себе зрелище уморительно смешное.

5. Заключение

Итак, мы можем с полным основанием говорить о существовании особого культурного феномена “мужские слезы”, связанного с сильными эмоциональными проявлениями, характерными для экстремальных ситуаций: горе, страдание, гнев, ярость, страх, отчаяние, с одной стороны, и восторг, воодушевление, религиозная экзальтация, с другой. В мужских субкультурах этот феномен в различные эпохи проявляется по-разному и имеет очень разную прагматику. Однако все конвенциональные употребления этого действия/жеста связаны с глубинными мифологическими его интерпретациями, в частности, с осмыслением слез как жизненно важной субстанции, живительной влаги (“живой воды”), при помощи которой совершается трансляция жизненной силы. Табу на “мужские слезы” основано на страхе “потерять силу” в самом широком смысле — от воинской доблести до потенции, то есть лишиться принципиально важных признаков “мужественности”, а возможно и жизни. Снятие этого табу в экстремальных ситуациях равносильно “экстатической магии”, которую часто использовали в своих практиках “истинные воины” (например, берсерки). Высвобождаемая энергия может быть использована и для вызова (“оживления”) волшебных помощников, и для помощи гибнущим в бою соратникам, и как оружие в борьбе с врагом.

Примечания

  1. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1882. С. 219.
  2. Ожегов С.И. Словарь русского языка / Под ред. Н.Ю. Шведовой. М., 1990. С. 520; Даль В.И. Указ. соч. Т. 3. М., 1882. С. 119.
  3. Изард К.Е. Эмоции человека. М., 1980. С. 287.
  4. См., например: Нью-Йорк со “Слезой” // Известия. 2006. № 168. С. 1, 6.
  5. Нарты. Осетинский героический эпос в 3-х книгах. Кн. 2. М., 1989. № 133, Приложение (“О нарте Урызмаге и Уарп-алдаре”). С. 477.
  6. Мифологический словарь / Под ред. Е.М. Мелетинского. М., 1991. С. 588 (далее: МифСл).
  7. Стоглав. СПб., 1863. С. 140.
  8. МифСл. С. 23.
  9. Изард К.Е. Указ. соч. С. 84.
  10. Зап. в 2006 г. И.А. Морозовым от А.В. Янина, 1972 г.р. из с. Большая Кандарать Карсунского р-на Ульяновской обл.; МИА F-Video2006-01Ulj., № 56.
  11. Зап. в 2006 г. И.А. Морозовым от А.В. Холодова, 1928 г.р. из с. Большая Кандарать Карсунского р-на Ульяновской обл.; МИА F-Video2006-07Ulj., №№ 39, 41.
  12. Седакова О.А. Поэтика обряда. Погребальная обрядность восточных и южных славян. М., 2004. С. 109, 169.
  13. Ильин Е.П. Дифференциальная психофизиология мужчины и женщины. СПб., 2002. С. 61. Запрет на плач у народов Кавказа: Гаджиев Г.А. Доисламские верования и обряды народов Нагорного Дагестана. М., 1991. С. 144 (“Мужчинам у горцев ни в коем случае не полагалось показывать своих слез”).
  14. Мифы, предания, сказки хантов и манси / Сост. Н.В. Лукиной, под общ. ред. Е.С. Новик. М., 1990. С. 71.
  15. Мифы, предания, сказки хантов и манси... С. 83, 392-393.
  16. Мифы индейцев Южной Америки / Сост., пер. и послесловие Ю.Е. Березкина. СПб., 1994. С. 248-255, № 114 (“Женщина в ветвях дерева”); 267-270, № 119 (“Шаманка-Луна”); Wilbert J., Simoneau K. Folk literature of the Chamacoco Indians. Los Angeles, 1987. № 80. P. 287-307.
  17. Наш современник. 1993. № 5. С. 16.
  18. Зап. в 2006 г. И.А. Морозовым от А.В. Янина, 1972 г.р. из с. Большая Кандарать Карсунского р-на Ульяновской обл.; МИА Video2006-01Ulj., № 56.
  19. Афанасьев А. Н. Народные русские сказки. Т. 1. М., 1984. С. 188, № 128 (записано в Пинежском у. Архангельской губ.); др. вар-ты: С. 192, № 129 (записано в Воронежском у. Воронежской губ.); 203, № 130 (белорус.).
  20. Раззаков Ф. Владимир Высоцкий. По лезвию бритвы. М., 2004. С. 255-256.
  21. Даль В.И. Указ. соч. Т. 3. С. 119.
  22. См., например: Элиаде М. Тайные общества. Обряды инициации и посвящения. М.; СПб., 1999. С. 212-219.
  23. Федотов Г.П. Стихи духовные (Русская народная вера по духовным стихам). М., 1991. С. 35; Голубиная книга. Русские народные духовные стихи XI — XIX вв. / Сост., вступ. статья и прим. Л.Ф. Солощенко, Ю.С. Прокошина. М., 1991. С. 88-89.
  24. Цветочки святого Франциска Ассизского. М., 1990. С. 165.
  25. Согласно толкованиям — это слезы по усопшим, но “этот плач — не есть плач об умерших по общему закону природы, а об умерших в грехах” (Иероним Стридонтский. Четыре книги толкований на Евангелие от Матфея. М., [1997]. С. 34).
  26. Цветочки святого Франциска Ассизского. С. 6.
  27. Житие Сергия Радонежского (Житие преподобного и богоносного Отца нашего, игумена Сергия Чудотворца. Написано премудрейшим Епифанием) // Памятники литературы Древней Руси. XIV — середина XV века / Сост. и общая ред. Л.А. Дмитриева и Д.С. Лихачева. М., 1981. С. 287, 293, 301.
  28. “Мужчина и женщина” (“The Human Sexes. A Natural History of Man and Woman”), автор и ведущий программы Д. Моррис, исп. продюссер М. Розенберг (2004 г.).
  29. Нарты. Кн. 2. № 63, Приложение. С. 211.
  30. Нарты. Кн. 2. № 133 (“Сказание об Уастырджи и нарте Маргуце”). С. 474.
  31. Федотов Г.П. Стихи духовные (Русская народная вера по духовным стихам). М., 1991. С. 130-131.
  32. Житие Сергия Радонежского... С. 281-283.
  33. Цветочки святого Франциска Ассизского. С. 154-156. Близкий сюжет: Там же. С. 106.
  34. Там же. С. 127.
  35. Лосев А.Ф. Мифология греков и римлян. М., 1996. С. 203.
  36. Седакова О.А. Указ. соч. С. 170.
  37. Афанасьев А.Н. Происхождение мифа. Статьи по фольклору, этнографии и мифологии. М., 1996. С. 248.
  38. Жевахов Н.Д. Воспоминания. Т. 1. М., 1993. С. 29 (Цит. по: Громыко М.М., Буганов А.В. О воззрениях русского народа. М., 2000. С. 107).
  39. Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. М., 1868. С. 192. См. также: Цветочки святого Франциска Ассизского. С. 98, 118.
  40. Федотов Г.П. Указ. соч. С. 130-133.
  41. Цветочки святого Франциска Ассизского. С. 79.
  42. Нарты. Кн. 2. № 133, Приложение (“О нарте Урызмаге и Уарп-алдаре”). С. 483.
  43. Радин П. Трикстер. Исследование мифов североамериканских индейцев с комментариями К.Г. Юнга и К.К. Кереньи. СПб., 1999. С. 139.
  44. Радин П. Указ. соч. С. 210-211.
  45. Цветочки святого Франциска Ассизского. С. 6, 33, 56 и др.
  46. Русские народные песни, собранные П. Киреевским. Ч. 1. Русские народные стихи. М., 1848. № 27. С. 71.
  47. См.: Цветочки святого Франциска Ассизского. С. 33.
  48. МифСл. С. 254; Истрин В.М. Апокриф об Иосифе и Асенефе // Труды Славянской Комиссии при Московском археологическом обществе. Т. 2. M., 1898. С. 146-199; Фрейденберг О.М. Миф об Иосифе Прекрасном // Язык и литература. Т. 8. Л., 1932. С. 137-158.
  49. Титов Б. “У Мити с детства пушечный удар” (интервью с Михаилом Гориным, менеджером Д. Турсунова) // Известия. 2006. № 177. С. 15.
  50. Листова Т.А. Религиозно-общественная жизнь: представления и практика // Русский Север: этническая история и народная культура. XII — XX вв. М., 2001. С. 719. Ср. культ “мироточивых мощей” у греков (например, Дмитрий Солунский как “мироточец”), при том что “миро, истекающее от мощей, могло отождествляться — как у греков, так и у славян — с миром, приготовляемым для совершения обряда миропомазания; известны случаи, когда полученное от мощей миро использовалось при миропомазании” (Успенский Б.А. Этюды о русской истории. СПб., 2002. С. 309-310). Ритуал же миропомазания (“наделения божественной благодатью”) внешне очень напоминает египетский обряд “отверзания очей”, совершавшийся над изображением усопшего (см. ниже роль слез в “оживлении мертвецов”).
  51. МифСл. С. 306; 600.
  52. Мифы индейцев Южной Америки. № 115 (“Черная Земля”). С. 257 (извлечено из: Reichel-Dolmatoff G. Los kogi. Vol. 2. Bogota, 1985. № 1. P. 19-22).
  53. См.: Потебня А.А. Символ и миф в народной культуре. М., 2000. С. 52-54.
  54. Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения... Т. 1. М., 1865. С. 601.
  55. Голубиная книга. С. 36.
  56. Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения... Т. 1. М., 1865. С. 600.
  57. Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения... Т. 1. М., 1865. С. 599-604; МифСл. С. 248; 144.
  58. МифСл. С. 89.
  59. МифСл. С. 89, 381, 467, 531, 600.
  60. Чубинский П. П. Труды этнографо-статистической экспедиции в Западно-Русский край. Т. 3. СПб., 1872. С. 344, № 75-А; Головацкий Я.Ф. Народные песни Галицкой и Угорской Руси. Ч. 2: Обрядные песни. М., 1878. С. 40, № 60.
  61. Элиаде М. Избранные сочинения. Очерки сравнительного религиоведения. М., 1999. С. 184-185; со ссылкой на: Wiener L. Mayan and Mexican Origins. Cambridge, 1926. P. 49 и сл., 84 и сл.; Russell. The Pima Indians // Annual Report of the Bureau of Ethnology. Washington, 1908. Vol. 26. P. 239.
  62. Рак И.В. Египетская мифология. СПб., 2000. С. 32, 37, 39; МифСл. С. 460.
  63. Франц фон М.-Л. Процесс индивидуации // Человек и его символы. М., 1998. С. 199; МифСл. С. 139.
  64. Многочисленные примеры см.: Золотницкий Н.Ф. Цветы в легендах и преданиях. М., 1992; МифСл. С. 23 (“Адонис”). В средневековой Европе белые розы назывались “розами Магдалины”, поскольку считалось, что они потеряли свой цвет от пролитых на них Магдалиной слез раскаяния (Золотницкий Н.Ф. Указ. соч. С. 35).
  65. Лосев А.Ф. Мифология греков и римлян. М., 1996. С. 56.
  66. МифСл. С. 23 (“Адонис”). В польской сказке повествуется о трех сестрах, облачных девах, слезы которых пролились тремя ручьями и, соединясь вместе, образовали глубокую реку (Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения... Т. 1. М., 1865. С. 601).
  67. Франц фон М.-Л. Указ. соч. С. 197; МифСл. С. 426.
  68. МифСл. С. 198-199.
  69. МифСл. С. 258.
  70. Голубиная книга. С. 39, 47; Федотов Г.П. Указ. соч. С. 68, 128.
  71. МифСл. С. 443.
  72. Даль В.И. Указ. соч. Т. 3. М., 1882. С. 119.
  73. МифСл. С. 37.
  74. Нарты. Кн. 2. М., 1989. № 112. С. 352.
  75. МифСл. С. 258.
  76. Младшая Эдда / Пер. О.А. Смирницкой, отв. ред. М.И. Стеблин-Каменский. М., 1994. С. 85-86.
  77. Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения... Т. 1. М., 1865. С. 604.
  78. Еремина В.И. Ритуал и фольклор. Л., 1991. С. 65-66.
  79. Мифы народов мира. Энциклопедия. Т. 1. М., 1987. С. 644 (“Кетская мифология”).
  80. Великорусские сказки в записях И.А. Худякова. М.; Л., 1964. С. 174, № 68.
  81. Сборник великорусских сказок архива Русского географического общества / Изд. А.М. Смирнов // Записки РГО. 1917. Т. 44. Вып. 1-2. С. 196, № 35.
  82. МифСл. С. 23.
  83. Толстой Н.И. “Плакать на цветы”. Этнолингвистическая заметка // Русская речь. 1976. № 4. С. 27-30; Виноградова Л.Н. Цветочное имя русалки: славянские поверья о цветении растений // Этноязыковая и этнокультурная история Восточной Европы. М., 1995. С. 239-241.
  84. Зернова А.Б. Материалы по сельскохозяйственной магии в Дмитровском у. // Советская этнография. 1932. № 3. С. 30.
  85. Виноградова Л.Н. Цветочное имя русалки... С. 242.
  86. Элиаде М. Избранные сочинения. Очерки сравнительного религиоведения. С. 282; Золотницкий Н.Ф. Указ. соч. С. 47.
  87. Быт великорусских крестьян-землепашцев: Описание материалов Этнографического бюро кн. В.Н. Тенишева (На примере Владимирской губ.) / Авт.-сост. Б.М. Фирсов, И.Г. Кисилева. СПб., 1993. С. 147 (Меленковский у.).
  88. Даль В.И. Указ. соч. Т. 3. М., 1882. С. 120.
  89. См. по этому поводу: Еремина В.И. Указ. соч. С. 65-66.
  90. Быт великорусских крестьян-землепашцев... С. 147 (Шуйский у.). Ср. также: Еремина В.И. Указ. соч. С. 65; Агапкина Т.А. Мифопоэтические основы славянского народного календаря. Весенне-летний цикл. М., 2002. С. 279.
  91. Мифы, предания, сказки хантов и манси. С. 229, № 88.
  92. Седакова О.А. Указ. соч. С. 170.
  93. Нарты. Кн. 2. М., 1989. № 120, Приложение 2 (“О нарте Сосырыко и маленьком Тотрадзе, сыне Алимбека”). С. 401-402.
  94. Козлова Н.К. Восточнославянские былички о змее и змеях. Мифический любовник. Указатель сюжетов и тексты / Под ред. Ю.И. Смирнова. Омск, 2000; Морозов И.А. Змей // Рязанская традиционная культура первой половины XX века. Шацкий этнодиалектный словарь. Рязань, 2001. С. 182-185.
  95. Быт великорусских крестьян-землепашцев... С. 122 (Вяземский у.); Виноградова Л. Н. Сексуальные связи человека с демоническими существами // Русский эротический фольклор. М., 1995. С. 207-224.
  96. См., например: Берндт Р.М., Берндт К.Х. Мир первых австралийцев. М., 1981. С. 119, 125, 128.
  97. Мифы, предания, сказки хантов и манси. С. 192, № 69; 197, 525, № 71.
  98. Мифы, предания, сказки хантов и манси. С. 196.
  99. Седакова О.А. Указ. соч. С. 156, 170 (дрогобичск. и архангельск.).
  100. Шестернина Е. “Я надеюсь на ваши молитвы” // Известия. 2005. № 67 (среда, 20 апреля). С. 5.
  101. Ср. описание церемонии посвящения Пия X (Джузеппе Сарто): Григулевич И.Р. Папство. Век ХХ. М., 1978. С. 114.
  102. Мифы, предания, сказки хантов и манси. № 140 (“Как Эква-пырысь перехитрил великана”). С. 376.
  103. Афанасьев А. Н. Народные русские сказки. Т. 1. М., 1984. С. 168, № 124 (записано в Воронежской губ. и передано Н.И. Второвым, собирателем воронежского фольклора, Афанасьеву и Далю).
  104. Там же. С. 168, № 124 (записано в Воронежской губ. и передано Н.И. Второвым, собирателем воронежского фольклора, Афанасьеву и Далю).
  105. Афанасьев А. Н. Народные русские сказки. Т. 2. М., 1985. С. 8, № 180 (записано в Шадринском у. Пермской губ. государственным крестьянином А.Н. Зыряновым).
  106. МифСл. С. 88.
  107. Нарты. Кн. 2. М., 1989. № 132 (“Нарт Сидамон”). С. 467.
  108. Предания и мифы средневековой Ирландии / Под ред. К. Косикова. М., 1991. С. 140.
  109. Нарты. Кн. 2. М., 1989. С. 460.
  110. Мифы, предания, сказки хантов и манси. С. 99, 513, прим. 24.
  111. Афанасьев А. Н. Народные русские сказки. Т. 2. М., 1985. С. 41, № 191 (сюжет АТ 560, “Волшебное кольцо”).
  112. Вирсаладзе Е.Б. Грузинский охотничий миф и поэзия. М., 1976. С. 254, № 12 (“День Беткена”).
  113. Вирсаладзе Е.Б. Указ. соч. С. 288-289, № 31 (“Живая кольчуга”).
  114. Миллер Вс.Ф. Черты старины в сказаниях и быте осетин // Журнал министерства народного просвещения. 1882. № 8. С. 202-203.
  115. Керимов Г.М. Шариат и его социальная сущность. М., 1978. С. 55; Массэ А. Ислам. М., 1963. С. 20.
  116. Гаджиева С.Ш., Аджиев А.М. Похоронный обряд и причитания кумыков // Семейный быт народов Дагестана. Махачкала, 1980. С. 49.
  117. Житие Сергия Радонежского... С. 293.
  118. Микитенко О.О. Сербські голосіння: поетичний та історико-географічний аналіз. Київ, 1992. С. 54.
  119. Предания и мифы средневековой Ирландии. С. 153, 267, прим. 8.
  120. Седакова О.А. Указ. соч. С. 41.
  121. Об этом см.: Успенский Б.А. Этюды о русской истории. С. 307-309; Виноградов В.В. История слов. Около 1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связанных. М., 1994. С. 460-461.
  122. Цветочки святого Франциска Ассизского. С. 142-143.
  123. Нерваль Ж. Указ. соч. С 79.
  124. Цветочки святого Франциска Ассизского. С. 10, 32, 44, 56, 99, 103, 130, 138 и др.
  125. Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М., 1992. С. 46.
  126. Белецкая Е.М. Казачество в народном творчестве и в русской литературе XIX века. Тверь, 2004. С. 52-54.
  127. Вряд ли следует объяс¬нять столь сильное проявление своих чувств Людовиком только двуличи¬ем, которое действительно было чрезвычайно типично для него. В средневековом обществе с его высокой нормативностью поведения положение блудного сына обязывало к выражению подобных чувств, и Людовик вы¬полнял эти обязанности со всей серьезностью.
  128. Хейзинга Й. Осень средневековья. Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV — XV веках во Франции и Нидерландах. М., 1988. С. 13.
  129. Жигулин А. Чёрные камни // Знамя. 1988. № 8. С. 71.
  130. “Мужчины не плачут”, телесериал, реж. С. Бобров (2005 г.).
  131. “Москва слезам не верит”, реж. В. Меньшов (1979 г.).
  132. Поговорка “Москва ни по чем не плачет” зафиксирована еще в XIX в., на заре эпохи индустриализации (Даль В.И. Указ. соч. Т. 3. М., 1882. С. 119).
  133. “Хранитель” (“The Zookeeper”), реж. Р. Зиман (2001 г.).
  134. “Терминатор 2. Судный день” (“Terminator 2. Judgment Day”), реж. Дж. Камерон (1991 г.).
  135. “Возвращение”, реж. А. Звягинцев (2003 г.).
  136. “Без семьи” (“Sans Famille”, по роману В. Мано), реж. Ж.-Д. Вераг (2000 г.).
  137. “Крепкий орешек” (“Die Hard”), реж. Дж. МакТирнан (1988 г.).
  138. “Гладиатор” (“Gladiator”), реж. Р. Скотт (2000 г.).
  139. “Колдун” (“The Yin-Yang Master”), реж. Й. Такито (2001 г.).
  140. “Возвращение”, реж. А. Звягинцев (2003 г.).
  141. “Властелин колец: Братство кольца” (“The Lord of the Rings: The Fellowship of the Ring”, по книге Дж. Р.Р. Толкиена “Властелин Колец”), реж. П. Джексон (2001 г.).
  142. “Колдун” (“The Yin-Yang Master”), реж. Й. Такито (2001 г.).
  143. “Властелин колец: Братство кольца” (“The Lord of the Rings: The Fellowship of the Ring”, по книге Дж. Р.Р. Толкиена “Властелин Колец”), реж. П. Джексон (2001 г.).
  144. “Папаши” (“Les Comperes”), реж. Ф. Вебер (1983 г.).
  145. Даль В.И. Указ. соч. Т. 3. М., 1882. С. 119.