Киноантропология

Археология кино. Искусство vs наука. Киноисследование

Насколько статика информативна, настолько динамика увлекательна. Фотография позволяет себя разглядеть, кино, напротив, поглощает зрителя. Если остановленным изображением можно овладеть, то движущемуся удобнее подчинится. Стоп-кадр — не только фотография, но и идеальный образ, философская категория, слово в словаре. В реальности стоп-кадра нет, но человеку удобнее представлять поток жизни как множество статичных точек.

Гуманитарий с легкостью признает естественнонаучный постулат о движении как способе существовании материи, но с той же легкостью не замечает движения в истории или не придает ему основополагающего смысла. В научном толковании движения заложен парадокс: для его фиксации необходима хотя бы мгновенная остановка, и в этот миг описываемая сцена во всем соответствует реальной картине, за исключением одного качества — состояния движения. Стоп-кадр, как бы эффектно он ни выглядел, разрывает пульс жизнедеятельности. История написана в статике — в позе летописца, глаголами совершенного вида. В бесконечной череде событий понятие итога знакомо истории только со слов историка, который мыслит стоп-кадрами, предпочитая хаосу движений прикрепленные к осям пространства и времени события-факты.

Возможно, для восприятия динамики лучше всего подходит взгляд кочевника, для которого уют состоит в бесконечном движении. Прачеловек родился кочевником, и многие последующие революции в культуре были прорывами новых технологий преодоления расстояний и контроля над пространством. И сегодня, несмотря на преобразование движения из телесно-физического в транспортно-виртуальное, человек остается самым мобильным существом на планете. Телесное оседание homo mobilis замещается виртуальным номадизмом и компенсируется бурными потоками визуальности, особенно экранной. Этим исконным культом движения объясняется беспрецедентный успех кинематографа в конце позапрошлого столетия, когда был открыт столь адекватный человеческой натуре способ изображения и самовыражения.

Археология кино

Акценты на движении обнаруживаются во многих видах искусства, включая сцену театра, полотно живописца, звуковое пространство музыканта. В фотографии как предшественнице кино по технологии «светописи» — от дагерротипа (1839) до кинопленки (1895) минуло около полувека — с первых шагов едва ли не главным достоинством считалось схваченное мгновение. Фокс Талбот, изобретатель талботипии (снимков на негативах) и светочувствительной бумаги, заметил: «Глаз художника часто бывает пленен тем, в чем обычные люди не видят ничего примечательного. Случайный проблеск солнца, пересекающая дорогу тень, иссушенный временем дуб или покрытый мхом камень могут пробудить вереницу мыслей, чувств и ярких образов». Среди фотографий Талбота есть выразительные снимки, например открытая дверь с метлой, лестница у стога сена, запечатлевшие не столько предметы, сколько атмосферу действия.

Иллюзию движения создавали живописцы, используя композицию, свет, колорит. Движутся волны И. Айвазовского, «Запорожцы» И. Репина, «Боярыня Морозова» В. Сурикова, балерины Э. Дега, бульвар Капуцинок К. Моне. Описание зырянского быта юным Василием Кандинским в 1889 г. насыщено глаголами движения-действия: «Я въезжал в деревни, где население с желто-серыми лицами и волосами ходило с головы до ног в желто-серых же одеждах, или белолицее, румяное, с черными волосами было одето так пестро и ярко, что казалось подвижными двуногими картинами… Тут я выучился не глядеть на картину со стороны, а самому вращаться в картине, в ней жить… Когда я наконец вошел в горницу, живопись обступила меня, и я вошел в нее». Кандинский сравнивал холст, натянутый на раму, с шаманским бубном, а удары кисти — с ударами колотушки в бубен. Шаманская по духу «Последняя акварель» (1944) В. Кандинского изображает летящие в облике бабочек мухоморы. Вслед за А. Скрябиным, мечтавшим о «световом рояле» и составлявшим таблицу эквивалентов музыкальных и цветовых тонов, Кандинский в 1912 г. написал сценическую композицию «Желтый звук», навеянную «Лоэнгрином» Вагнера и концертом австрийского композитора А. Шенберга, основоположника атональной двенадцатитоновой музыки. Желтым в восприятии Кандинского оказалось высокое звучание трубы, граничившее с назойливостью и безумием.

Речь идет об «экранизации» музыки, которая по сути своей есть движение и потому часто соотносится как с мифологией (К. Леви-Строс), так и кинематографом (А. Тарковский), передает невыразимые логикой жизненные сущности, причем не в статике, а непременно в динамике. Нет более удобного способа оттенить живость скульптуры, чем назвать ее музыкой в камне. Всякий раз подобный синтез искусств, который достиг пика в кинематографе (по убеждению кинематографистов), наводит на мысль о прообразе, о том, что синтез этот был настолько же творением нового, насколько воскрешением старого. Даже письменность, более других выразительных средств повинная в преобразовании динамичного мировосприятия в статичное, рождалась изначально из живого монтажа символов в иероглифике. Клинопись Месопотамии более походила на визуальный ряд или композицию нот и аккордов, чем на буквенный текст: у каждого знака, наносимого на глиняную плитку, было несколько оттенков звучания и значения. Чтение клинописи — ряд визуальных и звуковых образов, слагаемых в чувственно-смысловой ряд. Лишь позднее, в торгово-финансовой практике финикийцев, слоговое письмо обрело вид штампов-синтагм, не требовавших образности в декодировании.

Наконец, у самых истоков человеческой культуры, например в палеолитическом искусстве франко-кантабрийских пещер, обнаруживается поразительное богатство динамики, роднящее его с кинематографом. Как отметил Арнольд Хаузер, в рисунках палеолита видны «наброски движения, напоминающие современные моментальные фотографии; нечто подобное можно увидеть только в картинах Дега и Тулуз-Лотрека». Общий план на скальных полотнах выражен в движении и смешении зверей: «летящего кабана» (Альтамира), «бегущих бизонов» (Истбриц), скачущего быка, ревущего оленя, прыгающей коровы, табуна лошадей (Ляско), прада львов (Шове). Экспрессия поз особенно характерна для IV стиля (по А. Леруа-Гурану) эпохи мадлен. Подобные акценты отражают многообразно передаваемый рисунками «культ движения».

Для человека палеолита жесты и движения зверей означали больше, чем «красоту и утонченность линий». Он не только понимал, чем встревожены бизоны и куда мчится кабан, но и представлял множество деталей и связей общей сцены. Ощущения древнего художника и сегодняшнего наблюдателя заведомо разделены, и не только тысячелетиями. Художник прорисовывал ключевой образ, за которым в его сознании тянулся длинный шлейф ассоциаций, а современный наблюдатель пытается угадать эти ассоциации в шероховатостях пещеры.

Крупный план (взгляд зверя) передан иногда буквально в огромных картинах и выразительном настроении: львы в Труа Фрер настороженно глядят в упор, у входа в Ротонду Ляско нависает фриз с гигантскими пятиметровыми быками. В древности пещерный храм впечатлял не меньше, чем позднее высокая готика, а чудо оживающих в мерцании факелов зверей сопоставимо разве что с эффектом раннего синематографа, когда зрители ужасались и восторгались при виде движущегося — на них! — люмьеровского паровоза.

Остается гадать, было ли это пещерное кино немым, или оно озвучивалось «звериными мессами». По крайней мере, арии мамонтов и львов должны были исполняться не менее виртуозно, чем рисунки на скалах, а под куполом Альтамиры или Руфиньяка достигать кульминации звериного многоголосия. Если находки палеолитических флейт оценивать не только как достижение промысловых технологий приманивания зверей , то анималистическую музыку ориньяка и мадлена можно представить одним из жанров «звериного искусства».

Разглядывая древние петроглифы на берегу Онежского озера, К. Д. Лаушкин заметил, что выбитые в граните силуэты в какой-то момент вдруг оживают. Это случается, когда на омываемые водой камни падают под определенным углом лучи солнца. Движущиеся фигуры древних духов побудили Лаушкина написать статью под заголовком «Кино сорок веков назад».

Искусство vs наука

Отец документалистики Роберт Флаэрти не противопоставлял искусство и науку. «Сначала я был исследователем, потом стал художником», — говорил он о себе. Флаэрти вполне этнографично вживался в культуру: среди эскимосов он прожил более одиннадцати лет, на Самоа — почти два года, в Ирландии — полтора года, в Луизиане — год. Об искусстве этнографического кинопортрета он заметил: «В каждом народе есть зернышко величия, и дело кинематографиста… найти тот единственный случай или даже одно-единственное движение, в которых это величие проявляется».

Сергей Эйзенштейн нашел в антропологии ключ к теории кинематографа. Он обнаружил поразительное сходство языка кино с пралогическим сознанием. Закончив монтаж «Октября», Эйзенштейн обратился к антропологическим трудам, и по прочтении трехтомника Л. Леви-Брюля и дюжины томов Дж. Фрэзера без кавычек рассуждал о магии кино, которая «возвращает зрителя на стадию чувственного мышления», «ибо чувства и сознание в таком случае — покорны и управимы почти в порядке транса», о кинодиалектике, сочетающей «язык логики» и «язык образа», о монтаже, который есть «точное воспроизведение того механизма, при котором… абстрактная мысль может опять распасться на свои единичные образы», о внутреннем монологе с его дологичной, образно-чувственной речью.

По словам Эйзенштейна, элементарные приемы кинематографа — затемнение, перевод расфокуса в фокус, наплыв и двойная экспозиция — «суть сколок с простейших физических наших действий: постепенного закрывания глаз, состояния, в котором начинает двоиться в глазах, или тому подобное». «Ошибка старика Мельеса, случайно снявшего одно изображение на другое — откуда родилась двойная экспозиция, — закрепилась как «прием» в кинематографе только лишь потому, что являлась материализованным сколом в техническом приеме того процесса, который непременно происходит в сознании на любом разряде, на любой фазе, на любой стадии мыслительных форм». Монтаж — «точное воспроизведение того механизма, при котором… абстрактная мысль может опять распасться на свои единичные образы». Внутренний монолог разительно отличается от произносимого; внутренняя речь образно-чувственна, дологична. Ее передача в кино сродни череде простейших действий, которая так очевидна в так называемых примитивных языках. Например, история, передаваемая по-европейски предложением «бушмен был сначала дружески принят белым, чтобы он пас его овцу; затем белый избил бушмена, и тот убежал от него», по-бушменски раскладывается на конкретные действия: «Белый — давать — табак; бушмен — идти — курить… белый — давать — мясо; бушмен — идти — есть — мясо… белый — идти — бить — бушмена; бушмен — кричать — очень — боль; бушмен — идти — бежать — прочь белого; белый — бежать — за бушменом». Режиссера поразило сходство этого стиля изложения с монтажным листом кино: «бежит бушмен», «бежит белый» — эмбрион монтажа американских «погонь»!

Эйзенштейн предполагал возможность возрождения синтеза искусства и науки в кинематографе. По его словам, «дуализму сфер “чувства” и “рассудка” новым искусством должен быть положен предел. Вернуть науке ее чувственность, интеллектуальному процессу его пламенность и страстность. Окунуть абстрактный мыслительный процесс в кипучесть практической действенности. Оскопленности умозрительной формулы вернуть всю пышность и богатство животно ощущаемой формы. Формальному произволу придать четкость идеологической формулировки. Вот вызов, который мы делаем… Какому виду искусства это будет под силу? Единственно и только средствам кинематографии… Только интеллектуальному кино будет под силу положить конец распре между «языком логики» и «языком образа» — на основе языка кинодиалектики… Под силу только этому кино экранизировать систему понятий, заключенных в… “Капитале” Маркса».

Андрей Тарковский подчеркивал сущностные различия между искусством и наукой. «Искусство, как и наука, является способом освоения мира, орудием его познания на пути движения человека к так называемой «абсолютной истине». Однако здесь и заканчивается схожесть этих двух форм воплощения творящего человеческого духа». «В науке человеческое знание о мире следует по ступеням бесконечной лестницы, последовательно сменяясь все новыми и новыми знаниями о нем — зачастую последовательно отвергающих друг друга открытий, ради частных объективных истин. Художественное же открытие возникает каждый раз как новый и уникальный образ мира, иероглиф абсолютной истины». «Интуиция ученого, даже если она сродни озарению, вдохновению, всегда иносказательное обозначение логического пути… Интуиция же в искусстве, так же как и в религии, равнозначна убежденности, вере. Это состояние души, а не способ мышления. Наука эмпирична, а образным мышлением движет энергия откровения. Это какие-то внезапные озарения — точно пелена спадает с глаз!.. Поэтому художественный образ возможно принимать только на веру. Если в науке свою истину и свою правоту возможно обосновать и логически доказать оппонентам, то в искусстве никого невозможно убедить в своей правоте».

Испанский режиссер Луис Бунюэль был еще категоричнее: «Наука не интересует меня. Она кажется мне претенциозной, аналитической и поверхностной. Она игнорирует сны, случайность, смех, чувство и противоречия, то есть все то, что ценно для меня». Персонаж его фильма «Млечный путь» заявляет: «Ненависть к науке и презрение к технологии приведут меня в конечном счете к абсурдной вере в бога». Имея в виду созданную наукой атомную угрозу, Бунюэль выносит вердикт: «Одно мне теперь совершенно ясно: наука — враг человечества. Она льстит нашему стремлению к всемогуществу, которое обрекает нас на самоуничтожение». Наряду с наукой, перенаселенность, технология и информация видятся ему четырьмя мрачными всадниками нового Апокалипсиса. Относительно заумности (и потому бесчеловечности) науки режиссер повторял фразу своего друга Андре Бретона: «Философ, который мне непонятен, — негодяй».

Со своей стороны наука отвечает кинематографу взаимностью, видя в кино крайнюю субъективность толкований, склонность к мифотворчеству, скудость и однобокость интерпретаций, неряшливость в использовании фактов и источников, предпочтение драматургических шаблонов самобытности жизненных реалий. В свое время Флаэрти прервал работу над фильмом «Табу» с Фридрихом Мурнау, преобразившим реальную жизнь островитян Океании в искусственную мелодраму. Если для Чарли Чаплина картина Эйзенштейна «Иван Грозный» была «высшим достижением в жанре исторических фильмов», поскольку «произведения искусства содержат гораздо больше истинных фактов и подробностей, чем исторические трактаты» , то многим историкам тот же фильм представляется идеологическим конструктом, состоящим из курьезов и нелепостей.

С тех пор как наука в конце XIX в. родила дитя по имени кино, она не слишком пеклась о его воспитании. Предполагалось, что с первых шагов синематограф будет служить науке (Жорж Мельес отмечал, что раннее кино было «проводником науки»). Однако Максим Горький уже на следующий год после рождения синематографа, посмотрев фильм Люмьеров на Нижегородской ярмарке в 1896 г., изрек: «Раньше, чем послужить науке и помочь совершенствованию людей [синематограф] послужит Новгородской ярмарке и поможет популяризации разврата».

За столетие в гуманитарном мире произошло своего рода видообразование — сложились самостоятельные языки науки и искусства, в том числе антропологии и кинематографа. Примечательно, что антропология и кино — почти ровесники, они родились в XIX веке и достигли зрелости в 1920-е гг. В том же 1922 г., когда вышли открывшие эпоху антропологического портрета «Аргонавты Западной Пацифики» Малиновского и «Андаманские островитяне» Рэдклифф-Брауна, в Нью-Йоркском театре был показан фильм Флаэрти «Нанук с Севера», снятый в тех же эскимосских снегах, где несколькими годами ранее складывалась культурная антропология Франца Боаса. Однако, как случается между поглощенными своим творчеством родственниками, вместо согласия возникло отчуждение, преодоленное лишь в 1960-е гг. «гарвардским движением» в визуальной антропологии.

Киноисследование

В последние десятилетия нарастает экспансия визуальной культуры, заметная, например, в теле-шоу-буме, пестрящем анимацией интернете, победном марше бытового дизайна. Это коснулось и собственно антропологического фонда в музеях, публикациях, презентациях. Сегодняшний читатель со смешанным чувством берет в руки блеклую книжку пятнадцатилетней давности с непропечатанными буквами и мутными рисунками. Она бесценна тем, что запечатлела эстетику коллапса, но конфликтует с новой визуальной культурой. Еще недавно никому не пришло бы в голову говорить о режиссуре этнографической выставки; сегодня музеи все чаще представляют жизнь вещей и культур в мизансценах, медиакомпозициях, драматургии звука, пространственно-временного ритма, света, цвета.

Визуальная культура стала актуальной долей общекультурного фонда, формируя в человеке новую матрицу мировосприятия, от экранной грамоты (навыков чтения экрана) до стилизации под экран (подражание кинотелегероям в мимике, словоборотах, увлечениях, нарядах, интерьере). Становление новой визуальной культуры само по себе вызывает к жизни адекватную антропологию, иначе ученый цех в консерватизме превзойдет сам себя, описывая скрипучими научными словами летучий зрительный эфир. Нынешнее явление визуальности означает своего рода прозрение науки, обретение нового средства коммуникации — языка изображения, доведенного кинематографом за минувший век до общеупотребимости.

Визуальная антропология обнимает все зрительно актуальные области и средства трансляции культуры, включая рисунок, фотографию, музейную экспозицию, театр, медиакомпозицию. В этом пространстве киноантропология представляет собой перекресток искусства кино и науки антропологии, обширное и труднообозримое поле «двуязычия». Речь идет не о новой дисциплине и не о субдисциплине, а именно о синтезе методов и приемов кино и антропологии, где во множестве векторов и точек пересечения обозначаются два встречных направления — антропология кино и киноисследование.

Кинематограф появился сразу на двух континентах (синематограф Люмьеров и кинетоскоп Эдисона), в короткий срок покорил зрителей разных стран и народов, разросся до масштабов глобальной киноиндустрии. Принадлежность к транснациональной киноимперии стала своего рода идентичностью служителей «десятой музы». Однако в метаязыке кино значимы и этнокорни, предопределившие выбор первых киносюжетов. В ранних фильмах Франции — трюки, фантастика, любовные истории (Жорж Мельес, Луи Фейад), Италии — исторические драмы (Джованни Пастроне, Энрико Гуаццони), Англии — «Бушующие волны», «Скачки в Эпсоне», «Игра в мяч» (Сесиль Хэпуорт, Уильям Пол), Америки — приключения ковбоев и «Большое ограбление поезда» (Эдвин Портер, Гилберт Андерсон), Японии — танцы гейш (Цунекити Сибата), России — мотивы «Из-за острова на стрежень» (Александр Дранков). Этнокультурные особенности выразились и в образности, ритмике, стилистике киноязыка. Еще Эйзенштейн отмечал различия в использовании крупного плана в американском и советском кино. У Дэвида Гриффита крупный план портретирует героев, создает их диалог, нагнетает темп в погонях. В советском кино он, скорее, — монтажный троп, скачок значения, эмоциональное напряжение. Американская школа задает темп, советская — ритм. Небо у американцев — место действия пилотов, у русских — символ вечности, у японцев — сцена, где самодостаточными героями выступают облака, ветер, солнце.

Есть и обратная проекция антропологии кино — в воздействии «важнейшего из искусств» на социальную действительность, в режиссуре жизни. Кино сыграло и продолжает играть ключевую роль в генерировании и трансляции идей и ценностей, создании «нового человека» и нациестроительстве. Такова роль голливудской «фабрики грез» в судьбе Америки (достаточно вспомнить эффект фильмов Д. Гриффита «Рождение нации», А. Кросланда «Певец джаза» или вестернов Дж. Форда), а затем в глобальном американском культуртрегерстве. Марсель Мосс в «Техниках тела» заметил, что француженка идет не по-французски, поскольку насмотрелась американского кино. Американцы «колонизовали наше подсознание», — говорит персонаж фильма немецкого режиссера Вима Вендерса «С течением времени» (1976). Пользуясь категориями «практического чувства» Пьера Бурдье, можно заметить, что именно кино оказывается переносчиком поведенческих схем, сочетая ритм (практическое время), пластику тела, комбинаторику движений, логический и дологический ряды смыслов, оно способно совершить революцию в поведенческих схемах (habitus).

Небезосновательные претензии на миссию демиурга выразил советский кинематограф, например, в манифесте «киноощущения мира» Дзиги Вертова: «Я — киноглаз, я создаю человека более совершенного, чем созданный Адам, я создаю тысячи разных людей по разным предварительным чертежам и схемам. Я — киноглаз. Я у одного беру руки, самые сильные и самые ловкие, у другого беру ноги, самые стройные и самые быстрые, у третьего — голову, самую красивую и самую выразительную, и монтажом создаю нового, совершенного человека». Вертов и Эйзенштейн в СССР, Лени Рифеншталь в Третьем Рейхе средствами кино искусно и эффективно ваяли образы вождей и новых людей. На бесконечных сеансах «Чапаева» многие поколения мальчишек стреляли из рогаток в цепи каппелевцев, воюя за любимого комдива. Советская идентичность приобрела привлекательность во многом благодаря таким экранным образам, как герой «Повести о настоящем человеке» с врезающейся в память и психику магической фразой: «Ты же советский человек!».

Встречным измерением киноантропологии является перспектива использования методов кино в науке. Еще Флаэрти заметил: «Удивительно! Исключительное свойство кино: когда человек вооружен камерой, он видит мир как бы впервые. Мир становится богаче, полнее. Испытываешь особое чувство восторга». Применительно к этнокино Карл Хайдер предлагал: «В идеале этнографическое кино должно соединить в себе искусство режиссера с эрудированностью и проницательностью ученого… Режиссеры должны мыслить этнографически, или научно; этнографы должны мыслить кинематографически, или визуально».

Наука обобщает, искусство индивидуализирует. Киноисследование может позволить себе и то и другое. В нем есть своя «графия» и «логия», свои приемы укрупнения и удаления плана. Культура живет не в застывших канонах и традициях, а в драматургии человеческих отношений. Чтобы ощутить себя в шкуре туземца, к чему призывал антрополог Малиновский, нужно отыскать общие точки сопереживания, как наставлял режиссер Станиславский. При этом следует сохранять целостное ощущение культуры и в то же время проникать в значение каждой ее детали.

Благодаря близости кинематографа к естеству психики, сознания и подсознания, он может адекватно их передавать. Поскольку кино сущностно растет из антропологии, науке о человеке пристало свободно говорить на языке изображения и не сторониться киноэкспериментов погружения в человека. Сегодня, при обилии видеотехнологий, камеру можно применять подобно тому, как прежде психоаналитики использовали рисунок — для отображения настроений и видений. Киноантропология может открыть новые грани и ракурсы самопознания человека.

Один из таких ракурсов — движение, с которым наука до сих пор не вполне в ладах. Кинематограф порожден идеей движения и по природе своей наделен потенциалом разрешения зеноновского парадокса динамики и статики. Микеланджело Антониони размышлял над этим противоречием в разных видах искусства: «Если художник открывает статичную реальность или застывший в знаке ритм, то режиссер схватывает реальность в движении, в развитии, в момент расцвета и увядания и воссоздает это движение заново, как свою концепцию бытия». Киноисследование интуитивно стремится к передаче ритма движения, как это удалось, например, Вертову в ленте «Человек с киноаппаратом» с ее пульсом повседневности, сна и бодрствования людей и механизмов.

Статика как модель порядка незаменима тревожной динамикой, поскольку они выполняют разные роли в ментальном конструировании мира. Привычные методологические опоры могут быть не снесены, а лишь дополнены новым измерением движения с алгоритмами непрерывности, изменчивости, ситуативности, формулой «мотив-решение-действие», в передаче которых преуспел кинематограф. Гуманитарная наука нуждается в расширении исследовательского диапазона и обогащении своего языка, особенно сегодня, когда над ней навис вопрос об адекватности динамичным реалиям.

Источник: