Гармония родства

Проблемы родства всегда слыли сложнейшей областью этнологии. Их изучение до сих пор все еще узко специализировано, в известном смысле «эзотерично». Однако если разобраться, овладение ими не представляет собой сверхтрудной задачи. Главным образом оно осложняется нарочитой специализированностью и схоластической формализацией терминологического аппарата, а также разнобоем в толковании центральных понятий. Унификация и прояснение терминологии, подчиненные стремлению к ее максимальной точности и целесообразности, могли бы сделать проблемы родства доступными любому этнологу и существенно облегчить понимание реальной организации родственных структур, т.е. лишить сферу изучения родства ее «эзотеричности». В конечном счете, как нам хотелось бы показать, сфера родства — человеческих отношений и человеческих идей, интеллектуальных моделей этих отношений, — проста, логична, красива и разумна, т.е. гармонична.

В последующем изложении выделяются две исследовательские перспективы при изучении родства: объективная (социоцентрическая) и субъективная (эгоцентрическая).

В первой центральное место традиционно занимает понятие «СЧЕТ РОДСТВА», во второй — понятия «СИСТЕМЫ РОДСТВА», «СИСТЕМЫ ТЕРМИНОВ РОДСТВА», или «НОМЕНКЛАТУРЫ РОДСТВА».

Неоднозначность и неясность термина «счет родства» и споры вокруг названного термина уже обсуждались нами в одной из прежних публикаций [Артемова 1999]. Во избежание путаницы мы в дальнейшем не будем пользоваться этим термином (за исключением тех случаев, когда этого потребует полемический контекст), а будем говорить о десценте, имея в виду прослеживание родственных связей от предков к потомкам по линиям родства. Если в обществе отдается предпочтение одной из линий родства — женской или мужской, т.е. одна из линий считается более важной и именно по этой линии исключительно или преимущественно наследуются какие-то права, мы будем говорить об унилинейном десценте — матрилинейном или патрилинейном. Наличие в обществе унилинейного десцента не означает, однако, того, что остальные родственные связи не учитываются. Скажем, если общество матрилинейно, это не значит, что мужские линии игнорируются. Это значит только, что какие-то важные социальные ценности передаются от предков к потомкам по женским линиям.

Если в обществе имеются формализованные кровнородственные группы, членство в которых основано на унилинейном десценте, мы будем говорить об унилинейных десцентных группах.

В некоторых обществах в силу разных причин оказывается невозможным или невыгодным формирование десцентных групп на основе унилинейного десцента. Тогда действует амбилинейный принцип: чтобы быть включенным в группу, человеку достаточно происходить от одного из еe членов либо по женской, либо по мужской линии. Решение о конкретном выборе принимается индивидуально в зависимости от стечения обстоятельств. В таких случаях говорят об амбилинейных десцентных группах.

Нередко в обществе сосуществуют матрилинейные и патрилинейные десцентные группы, тогда говорят о двойном десценте.

В литературе можно также встретить термины билинейный десцент и билатеральный десцент. Первый термин представляется просто недоразумением, за ним не стоит никакого позитивного содержания. Со вторым термином связывают особого рода группировку родственников — билатеральный киндред, или билатеральную родню [Кожановская 1993; 1998а; 1998b]. Эта группировка, в отличие от матрилинейных, патрилинейных и амбилинейных десцентных групп, имеет не предковый (т.е. социоцентрический), а эгоцентрический принцип формирования.

Если, скажем, членами патрилинейной десцентной группы являются все индивиды, ведущие общее происхождение от одного предка по мужской ЛИНИИ, то членами билатеральной родни являются родственники конкретного ныне живущего индивида (некоего Эго) и со СТОРОНЫ отца, и со СТОРОНЫ матери. Причем, поскольку теоретически количество таких родственников у каждого индивида может быть бесконечно большим, постольку на практике размеры билатеральной родни ограничиваются определенным числом учитываемых поколений и определенным числом учитываемых боковых линий. Состав билатеральной родни любого индивида, являющегося ее центром, «всегда уникален и совпадает только у сиблингов до вступления в брак» [Кожановская 1993: 165; см. также Кожановская 1998а]. Формализованная, т.е. имеющая характер нормативно определенного социального института, билатеральная родня — явление сравнительно редкое.

Поскольку при формировании такой группы десцент, т.е. прослеживание родственных связей от предков к потомкам по ЛИНИЯМ родства, по существу, нерелевантен, постольку неправильным представляется и термин «билатеральный десцент». Десцент здесь вообще ни при чем, важна только билатеральность. И важно помнить, что билатеральную родню — как аморфную и текучую, но весьма значимую эгоцентрическую кровнородственную группировку — можно выделить у кого угодно: у австралийцев наряду с патрилинейными десцентными группами, у тробрианцев наряду с матрилинейными десцентными группами и у нас – у москвичей начала XXI столетия — при отсутствии структурированных социоцентрических кровнородственных объединений. Она в таких случаях просто неинституализирована, неформализована, т.е. не имеет названия и четких правил причисления к ней.

«Билатеральная родня» — это категория, занимающая как бы промежуточное положение между социоцентрической и эгоцентрической перспективами. Традиционно термин «латеральность» принадлежит к сфере эгоцентрических родственных структур и указывает на учет родства не по ЛИНИЯМ, а по СТОРОНАМ. Линия родства — явление объективное. Ее может при наличии соответствующей информации кто угодно проследить для кого угодно. Важно только знать, кто от кого родился.

Стороны родства реальны только для конкретного индивида (Эго) в его субъективной перспективе. Субъективно в любом обществе родство фиксируется когнатно, или билатерально. У каждого человека имеются родственники как со стороны матери, так и со стороны отца, и он их определенным образом обозначает. Эти обозначения соответствуют реальным отношениям только в его индивидуальной, субъективной, перспективе. Общество лишь предоставляет в его распоряжение некую систему символов, с помощью которых он родственников группирует и именует. Долгое время в отечественной литературе эти системы символов, предназначенные для эгоцентрического употребления, чаще всего именовались системами родства. Затем был внедрен — как более точный — термин «системы терминов родства». Параллельно всегда с тем же значением использовались термины «терминологии родства» и «номенклатуры родства». В этой работе предпочтен последний термин.

Широко используемый термин «классифицирующие номенклатуры родства» будет рассмотрен ниже в контексте конкретного релевантного материала.

Социоцентрическая перспектива

В отечественной этнологической литературе социоцентрические родственные группировки долгое время было принято связывать преимущественно или даже почти исключительно с понятием «род». В другом месте нам уже доводилось более или менее обстоятельно высказывать свои соображения против употребления этого понятия в широком кросскультурном контексте [Артемова 2000; 2004: 85–109]. Здесь попытаемся лишь кратко суммировать их.

В советский период, как мы знаем, представление о родовой организации целиком и полностью ассоциировалось с представлением о первобытной формации, которая даже часто так и именовалась «родовой строй». Выделялись универсальные структурные признаки рода: унилинейный десцент (филиация, счет родства), представление об общем предке, экзогамия. Однако постепенно копились факты и теоретические аргументы против представления об универсальности такого института для так называемых первобытных обществ, в частности указывалось, что многие этнографические аналоги первобытных обществ вовсе не знали ничего похожего на род в его устоявшемся определении. Постепенно обозначилась также тенденция считать род явлением, характерным для сравнительно поздних этапов социальной эволюции и непременно связанным с генеалогическим принципом прослеживания родства. Далее, наличие так называемых родоподобных институтов во многих обществах с государственной формой управления поставило под вопрос и представление о роде как о сугубо первобытном институте. Со временем обнаружились также большие затруднения при попытках связать структурное определение рода с конкретными унилинейными кровнородственными группами изучаемых традиционных обществ, особенно в тех случаях, когда в одном и том же обществе сосуществует несколько видов родственных объединений, формально подходящих под это определение. Более того, было привлечено внимание к тому, что порой формально под определение рода подходят объединения, которые заведомо нельзя считать родами, например фратрии, или половины, австралийских аборигенов, обладающие унилинейным счетом родства, экзогамией и верой в общего предка. Все это, а также ряд других обстоятельств, которые здесь невозможно перечислить, повело к предложениям весьма широкого диапазона — от полного отказа от понятия «род» или предельно суженного его понимания с помощью внесения таких уточнений в определения рода, при которых объединения, обозначаемые этим термином, никак не могут претендовать на универсальное распространение, до предельно широких толкований, при которых определения рода почти лишаются какой-либо содержательности.

Автору этих строк представляется наиболее целесообразным придать статус ТИПОЛОГИЧЕСКОЙ УНИВЕРСАЛИИ не конкретной форме родственного института (род), а РОДСТВУ как ведущему (наряду с половозрастными градациями) и повсеместному — в бесписьменных культурах и, очевидно, на ранних стадиях социальной эволюции — СТУКТУРООБРАЗУЮЩЕМУ ПРИНЦИПУ СОЦИАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ (он, впрочем, может сохранять ведущую роль вплоть до образования индустриальных комплексов). Формы реализации этого принципа — конкретные родственные институты — столь разнообразны даже в культурах с близкими экономическими системами (в зависимости от демографических, экологических и иных ситуаций), что не могут быть собраны «под одной крышей» и нуждаются в весьма дробной классификации, а также в многочисленных дополнительных названиях. Выработавшиеся к сегодняшнему дню международные классификация и терминология: «клан», «линидж», «сиб», «рэмидж», «септ», «билатеральный киндред» — явно уже не удовлетворяют потребностям фактического материала. Вряд ли удобно одним и тем же термином «клан» обозначать как малочисленные десцентные группы охотников и собирателей с «мелкими генеалогиями» и «мифическим» предком, так и огромные объединения земледельцев, состоящие из множества генеалогически структурированных линиджей. Вряд ли хорошо именовать билатеральной родней (или киндредом) как формализованную, имеющую свое название группировку, состав которой определенно ограничен нормами, так и неформализованную группу, неограниченную и аморфную по своему составу, тем более что группировки первого типа характерны лишь для некоторых обществ, а группировки второго типа можно выделить практически в любом обществе. Нет пока подходящих международных терминов для обозначения амбилинейных родственных групп, имевшихся у некоторых охотников и собирателей — у бушменов !кунг или австралийских питьятьянтьяра, например, и т.д. Доводы в пользу необходимости усовершенствования и уточнения классификации родственных структур можно было бы приводить еще долго. Внутри более дробной классификации, основанной на детальном структурном и функциональном анализе, по-видимому, возможно было бы и выделение отдельных наборов, характерных для охотников и собирателей, земледельцев или кочевых скотоводов.

В рамках предлагаемой парадигмы понятия «род» и «родовая организация» просто становятся ненужными, и точно так же теряют свою значимость долгие годы дискутировавшиеся в советской этнологии вопросы о том, есть ли генетическая преемственность между родом и патронимией, между гипотетически реконструируемым «первоначальным родом» и родственными институтами, изученными этнографически, или — каково историческое соотношение так называемых материнскородовых и отцовскородовых структур. Родственные институты не переходят друг в друга, не превращаются один в другой, не порождают друг друга: они всегда ГЕНЕРИРУЮТСЯ заново по универсальному принципу, реализующемуся в разнообразных формах, обусловленных разнообразием конкретных жизненных обстоятельств.

Однако при всем разнообразии форм социоцентрических родственных институтов и группирований очевидно, что унилинейный десцент служил и служит структурной основой огромного (возможно подавляющего) их числа в самые различные времена, в самых разных культурах и в самых разных частях света. Унилинейные десцентные группы могут быть экзогамными и неэкзогамными, сегментирующимися и несегментирующимися, генеалогически структурированными или неструктурированными (все кровнородственные связи либо тщательно прослеживаются от прародителя ко всем членам группы, либо — нет), восходящими к реальному предку или возводимыми к мифическому прародителю, их члены могут локализоваться на одной территории или жить дисперсно, т.е. быть разбросанными на огромных пространствах, они могут иметь особые названия или не иметь их, могут разниться по многим другим признакам, но всех их объединяет одно главное свойство: они пополняются либо только потомками мужчин, либо только потомками женщин.

Еще в первой половине прошлого столетия Рэдклифф-Браун [1913, 1918, 1935 и др.] дал, как представляется, в подлинном смысле ключ к пониманию причин столь широкого распространения этого феномена. Унилинейный десцент — это великолепный, подаренный самой природой инструмент для выстраивания и упорядочения преемства прав — в первую очередь в условиях бесписьменных культур, где родство является ведущей организационной парадигмой. Людям нужно передавать по наследству права на некое достояние, используемое коллективно, — дискретное имущество, дискретный участок земли, конкретные формы культа, магии, специальные навыки, знания и т.п. Количество родственников у каждого столь велико, что разделить достояние между всеми невозможно. Нужен ограничительный принцип, хотя бы для передачи первостепенных прав на то или иное коллективно используемое достояние. Принцип передачи прав в соответствии с унилинейным десцентом — самый строгий, логичный и самый удобный. Поэтому он в бесписьменных обществах и наиболее распространен, хотя и не универсален, так как различные особые обстоятельства делают его иногда неприемлемым. Самый простой пример (но отнюдь не единственный) таких обстоятельств — некоторый требующий более гибких и дифференцированных подходов дефицит чего-то, на что права передаются по наследству. Например, у аборигенов Австралии в огромном большинстве их общностей наличествовал патрилинейный десцент, определявший первостепенные права индивидов на коллективно используемые дискретные поименованные участки земли. Унилинейный же десцент (патри- или матри-) определял — по преимуществу — права на тотемические центры и культы конкретных тотемических предков. Однако в самых неблагоприятных для жизни человека районах, где остро ощущались напряженность с водой или пищей, первостепенные права на землю наследовались амбилинейно, так как амбилинейный принцип более гибок, пластичен. А в тех сообществах охотников и собирателей, где отсутствовало коллективно используемое дискретное достояние, прежде всего, конечно, поименованные конкретные участки земли (скажем, люди жили в безбрежных тропических джунглях или арктических тундрах) и где не было особых, используемых коллективно (но с жесткими ограничениями) культовых или каких-то иных нематериальных ценностей — у палийан южной Индии, например, у кубу Суматры, у некоторых групп эскимосов — не находят исследователи и десцентных групп.

В огромном множестве земледельческих и скотоводческих обществ при отсутствии государственности или ее слабом развитии землепользование в первую очередь регулировалось унилинейным десцентом, а при нехватке земли (как на многих полинезийских архипелагах) вступал в действие принцип амбилинейности (повторяем, это далеко не единственное обстоятельство, обусловливающее амбилинейность). Отсутствие же фиксируемых этнографами десцентных группирований, среди прочего, можно соотнести с таким изобилием пригодной для хозяйственного использования земли, при котором не возникает необходимости делить ее на дискретные единицы. Люди и без этого не страдают от столкновения интересов. Так, по-видимому, было на бескрайних просторах внутренней части Чукотки до начала русской колонизации.

Двойной же десцент в этой парадигме есть следствие или, скорее выражение, того, что права на одно достояние наследуются по одной линии, а права на другое достояние — по другой линии или, порой, амбилинейно.

Один из ярких примеров двойного десцента подробно рассмотрен В.А. Поповым в его книге об ашантийцах [1990]. У них имелись генеалогически структурированные матрилинейные сегментировавшиеся десцентные группы двух уровней: яфуну и абусуа. В.А. Попов называет их подродом и родом, а автор основных источников, М. Фортес, линиджами первого и второго порядка [Fortes 1950, 1970]. Они, прежде всего, регулировали землепользование, хотя этим их функции не исчерпывались. Кроме того, имелись патрилинейные десцентные группы, несегментировавшиеся, неэкзогамные и неструктурированные генеалогически. Их коллективным наследуемым из поколения в поколение достоянием были определенные культы, они также были призваны крепить связи между мужчиной, его братьями, братьями его отца и его детьми, преимущественно сыновьями [Fortes 1950: 267]. Таким образом, каждый человек одновременно принадлежал по крайней мере к трем десцентным группам, но не исключено, что и к большему их числу.

Во множестве австралийских сообществ патрилинейный десцент регулировал передачу по наследству прав на коллективно используемые участки земли, а матрилинейный или амбилинейный — на некоторые виды религиозной деятельности, священные мифы, песни, художественные символы и т.п. (см. например, [Howitt 1904; Berndt, Berndt 1977; Peterson, Long 1986]). По-существу для некоторых сообществ аборигенов Австралии вполне правомерно было бы говорить не о двойном, а о тройном десценте. Кроме того, в одном и том же районе могли сосуществовать несколько патрилинейных десцентных групп с разными достояниями (скажем, патрилинейные группы, в пределах которых передавались первостепенные права на земельные участки, и патрилинейные же тотемические группы, в пределах которых наследовались первостепенные права на религиозные святилища и все с ними связанное), а помимо этого еще и некие матрилинии, в пределах которых тоже наследовались определенные права на некое коллективное достояние, а также и какой-то амбилинейный способ передачи прав (и то, и другое тоже чаще всего было сопряжено с культовой сферой). Таким образом, каждый человек принадлежал сразу к нескольким десцентным группам или неформализованным группированиям, которые многие австраловеды именуют патри- и матрилиниями, нисходящими билатеральными киндредами и др. (подробнее см. [Артемова 2004: 92–94]).

В современных городских культурах, скажем, в нашей российской, для подавляющего большинства населения полностью отсутствуют коллективные достояния, права на которые наследуются из поколения в поколение и пользование которыми требует жестких ограничительных принципов. Нет и десцентных групп, не принято даже прослеживать генеалогии дальше бабок и дедов. Исключения представляют, однако, те, кто может унаследовать права на монарший престол, на привилегии, или даже просто на ценности сугубо престижного свойства, связанные с принадлежностью к царствующей фамилии, а также с близким (а порой и не очень) кровным родством с нею. В этой среде, безусловно, существуют формализованные или неформализованные десцентные группы, чаще всего патрилинейные или амбилинейные (последние, например, при дефиците мужского потомства). Порой в современных постиндустриальных обществах создаются условия для воспроизводства или возрождения десцентных групп, (обычно неформализованных), подобных или стремящихся уподобиться тем, что, казалось бы, давно ушли в прошлое. Так, в последние десятилетия в России активно воспроизводятся дворянские кланы. Публично доказать свое родство с видными дворянскими фамилиями некоторым (пожалуй, даже многим) представляется заманчивым с точки зрения общественной репутации, а иногда и ради конкретных материальных выгод. А ввиду дефицита информации и утраты реальных родственных связей на смену былой патрилинейности явилась амбилинейность, пластичная почти до бесформенности.

Можно назвать и другие среды, в которых в условиях современного постиндустриального города очевидна тенденция к воспроизводству кровнородственных или квазикровнородственных десцентных групп: иммигрантские и криминальные. Возникающие там структуры и соответствующие им наследственные достояния почти не изучались профессиональными социальными антропологами, по крайней мере в нашей стране. Это перспективное поле для исследований специалистов по родству.

Разумеется, в области изучения проблем родства (в его социоцентрической перспективе), как и в большинстве других сфер социальной антропологии, гораздо больше нерешенных вопросов, чем уже найденных ответов. Почему в конкретное время в конкретном месте возникают именно такие, а не другие десцентные группы; почему одни и те же структурные черты воспроизводятся в самых разных обстоятельствах и в самые разные эпохи, как осуществляются процессы диффузии этих структур от культуры к культуре, каковы механизмы их регенерации в каких-то специфических условиях — в условиях географической изоляции, в иммиграции? И все же, поиск ответов на эти и многие другие вопросы может быть существенно облегчен осознанием того, что у самых разнообразных и самых сложных десцентных групп имеются весьма простые и единообразные структурно-функциональные основания: связь индивида с матерью или отцом и получаемые им благодаря этому права на некое коллективное достояние.

Эгоцентрическая перспектива

При обращении к проблемам изучения номенклатур родства самое, на наш взгляд главноe, и самое трудное — до конца осознать (как говорят психологи, интериоризировать, т.е. загнать вовнутрь себя, сделать своим абсолютно), что любая номенклатура родства, терминология родства — это лишь система взаимоувязанных знаков, интеллектуальный конструкт наподобие нотной грамоты. Скажем, номенклатура родства австралийцев вик-мункан (полуостров Кэйп Йорк, Северный Квинсленд) — это лишь система словесных обозначений родственников, которую использует каждый индивид вик-мункан, взаимодействуя с другими людьми и организуя в уме свое социальное пространство в целом. В номенклатуре родства вик-мункан лишь отражены все потенциальные родственные связи индивида, все возможные типы родственных связей, полный набор родственных категорий (ср. [Гиренко 1999: 9–10]). Но номенклатура родства вик-мункан не отражает ни реальной картины родственных отношений у всех вик-мункан, ни структуры или характера отношений какого-либо отдельно взятого вик-мункан с его окружением. Изучив нотную грамоту, можно лишь понять, какие звуки способны передать эти знаки и в каких сочетаниях, но нельзя узнать, какие пьесы с ее помощью записываются и исполняются.

В то же время, подобно тому как конкретная нотная грамота призвана оптимальным образом, наиболее рационально кодировать музыку, специфичную для той культуры, в которой эта нотная грамота бытует, номенклатуры родства оптимально приспособлены к тому, чтобы индивид мог рационально конструировать свои отношения с людьми, квалифицируемыми его культурой в качестве его родственников.

Как правило, не только обыватели, но и многие профессиональные этнологи, даже имея дело с так называемыми линейными (английскими, или эскимосскими) номенклатурами родства, т.е. с номенклатурами, подобными той, что бытует в их культуре, чувствуют себя свободно лишь в обращении с простейшими категориями кровного родства типа «отец», «мать», «сын» или «дочь», но начинают путаться с двоюродными или троюродными братьями, теряются со свойственниками (сватами, свояками или деверьями), а уж если речь заходит о так называемых классифицирующих или классификационных номенклатурах, то немедленно сдаются, с ужасом отмахиваются.

Между тем рациональные основы во всех этих случаях, включая классифицирующие номенклатуры, давно выявлены в специальных исследованиях и не так уж сложны для постижения.

Существует множество определений, даже правильнее будет сказать множество подходов к определениям, классифицирующих или классификационных номенклатур родства. Мы не возьмемся предлагать свою. Сделаем лишь упор на то, что важнейшей (хотя и не единственной) отличительной чертой этих номенклатур является применение одних и тех же родственных обозначений (условно, пока, скажем, «мать», «отец», «сестра», «брат») и соответствующих поведенческих моделей как к действительным родителям и сиблингам Эго, так и к тем, кто таковыми не являются. Например, в турано-ганованских, (ирокезских, бифуркативно-сливающих), а также в гавайских, (генерационных) номенклатурах одно и то же слово употребляется как для обозначения женщины, породившей Эго (говорящее лицо), так и для обозначения целого ряда других женщин, состоящих в родстве иных степеней с Эго или даже вовсе не являющихся ему кровными родственницами, то же и с терминами для породителя, сиблингов и др. категорий родственников.

Такого типа номенклатуры характерны преимущественно для культур, не имеющих письменности или, по крайней мере, не имевших ее до сравнительно недавнего времени. К их числу относятся, в частности, наиболее близкие автору этих строк по профессиональным интересам культуры коренных австралийцев. Именно анализ номенклатур родства австралийских аборигенов привел в свое время Рэдклифф-Брауна к ряду открытий, которые, на наш взгляд, чрезвычайно облегчили понимание структурных основ и функционального смысла классифицирующих номенклатур в целом — как широко распространенного по всему миру феномена. Отметим, что изучение номенклатур родства — это чуть ли не единственная сфера этнологии коренных австралийцев, в которой последующие исследователи не опровергали структуралистские концептуальные решения Рэдклиффа-Брауна, но преимущественно на них и опирались, подчеркивая лишь недостаток внимания к терминам свойства и к семантическим аспектам родственных терминологий в трудах мэтра-основоположника [Elkin 1964; Kuper 1977; Scheffler 1978, 2001; Keen 1988: 82–86; Brabander 1994].

Как известно, центральное положение Рэдклифф-Брауна сводится к тому, что в основе всех классифицирующих номенклатур лежит «генеалогический базис», т.е. отношения, создающиеся в нуклеарной семье [1930–31; 1941; 1951].

Несколько упрощая, его идеи можно изложить следующим образом. Для бесписьменных культур родство является единственной парадигмой, в которой мыслятся человеческие отношения. Все, с кем Эго взаимодействует, в такой культуре — родственники. Ведь социальное пространство у представителя такой культуры, как правило, невелико. Человеку с течение его жизни доводится взаимодействовать с людьми, число которых колеблется от нескольких сотен до нескольких тысяч. Большинство из них действительно его кровные родственники, пусть и весьма дальние.

Однако основной набор терминов, вырабатывающийся в пределах нуклеарной семьи, охватывает лишь отношения близкого родства и свойства: это термины, обозначающие родителей, детей, сиблингов, сиблингов родителей и их детей, супругов, их родителей и сиблингов. Этого набора явно недостаточно для обозначения всех, с кем Эго приходится взаимодействовать. Теоретически имеются два пути для того, чтобы получить обозначения для всех. Первый — создавать особые, отражающие реальные родственные связи Эго термины для каждого родственника и свойственника за пределами круга самых близких. Это путь очень сложный, требующий громоздких номенклатур и дающий огромную нагрузку памяти. Некоторые бесписьменные культуры пошли этим путем, в результате чего появились терминологии арабского (бифуркативно-коллатерального) типа. Там чуть ли не для всякого отношения есть свой термин, а общее количество терминов исчисляется сотнями. Историческая устойчивость подобных номенклатур, как представляется, была бы все же невозможна без письменности. Большинство же бесписьменных культур демонстрирует иной путь: все родственные (а также, в конечном счете, и не родственные) связи Эго как бы подводятся под ограниченный круг выработанных на базе отношений нуклеарной семьи и близкого родства-свойства терминов: множество лиц классифицируется по немногим категориям, обозначаемым небольшим числом терминов. Просто, логично и удобно. К тому же можно расширять круг родственников настолько, насколько потребуется. А чтобы отличать подлинных родственников от тех, что в соответствующую категорию как бы условно включены (классифицированы), применяются особые словесные приемы, примеры которых мы приведем ниже.

Принципы, кладущиеся в основу классификации, также предельно просты. Самый простой из них — классификация родственников только по полу и по поколениям: в поколении Эго все родственники зовутся так же, как и родные братья и сестры, в поколении родителей Эго — так же, как мать и отец, в поколении детей Эго — так же, как сын и дочь. В этом случае мы получаем так называемую генерационную (гавайскую, малайскую) номенклатуру родства.

Несколько сложнее обстоит дело, когда люди разграничивают родственников со стороны отца и со стороны матери. В этом случае вступает в дело принцип «единства, или эквивалентности, сиблингов»: отождествляются и объединяются в одну категорию сиблинги, а отношения Эго со всеми, кто являются сиблингами между собой, обозначаются как отношения Эго с одним из них и соответствующим образом квалифицируются. Скажем, если у моей матери три сестры, то все они будут моими матерями. То же и с братьями отца. Последовательное применение этого принципа из поколения в поколение также (как и при генерационной номенклатуре) приводит к тому, что у каждого индивида на каждом отдельном отрезке времени имеется множество «матерей», «отцов», «братьев, «дедов», «сыновей» и т.п. А термины для дедов и бабок в классифицирующих системах часто имеют еще и так называемый взаимный характер: как я их называю, так и они меня.

Терминологические различия между родственниками со стороны матери и родственниками со стороны отца — так называемая бифуркация (номенклатура как бы раскалывается надвое) — в самом простом случае проявляются лишь в поколении родителей Эго. Брат отца в таком случае отождествляется с отцом, а брат матери — нет. Сестра матери отождествляется с матерью, а сестра отца — нет. Вместе с тем принцип «единства сиблингов» сказывается в том, что отношения с братом матери (настоящим или классификационным) во многом уподобляются отношениям с матерью, а отношения с сестрой отца — отношениям с отцом. Часто это находит отражение и в буквальном смысле соответствующего термина — «женский отец» или «мужская мать» [Radcliffe-Brown 1941]. Такие системы, как известно, получили наименование бифуркативно-сливающих («сливаются» — обозначаются одним термином — боковые и прямые родственники: отец Эго и брат отца, сиблинги Эго и ортокузены и т.д.) или ирокезских, раньше они же часто именовались турано-ганованскими. Иногда самый простой вариант ирокезских систем выделяется в подвид дравидийских: в поколении Эго, по существу, бифуркации нет — ортокузены с обеих сторон зовутся так же, как и сиблинги, кросскузены с обеих сторон именуются иначе, чем ортокузены, но одним и тем же термином. Иногда в дравидийских номенклатурах видят самую раннюю или одну из самых ранних (в стадиальном смысле) форму номенклатур родства [Аллен 1995; Кожановская 1995; Крюков 1995].

В более сложных вариантах бифуркативно-сливающих номенклатур наблюдается терминологическая дифференциация кросскузенов: дети сестры отца именуются иначе, чем дети сестры матери, что, естественно, сказывается в терминологии для других поколений. Нередко терминологии усложняются еще и разграничением между сиблингами старшего и младшего возраста.

Чаще всего причину бифуркации связывают с наличием унилинейных родственных группировок, или по крайней мере с такой ситуацией, когда непосредственные породители Эго принадлежат к каким-то разным социальным группированиям. Но, по-видимому, это не единственная причина, по крайней мере для систем дравидийского подтипа.

Дальнейшее усложнение бифуркативно-сливающих номенклатур связано с внедрением еще одного классифицирующего принципа, который Рэдклифф-Браун назвал принципом «единства линиджа», т.е. единства унилинейной десцентной группы. На наш взгляд, легче всего представить такое усложнение в корреляции с демографическим ростом общества — носителя номенклатуры, хотя это далеко не единственный вариант. Грубо говоря, при определенных условиях — с развитием, скажем, земледелия или интенсификацией присваивающего хозяйства — народу становится так много, что приходится классифицировать «еще сильнее». В этом случае в одной или нескольких десцентных группах, куда входят не самые близкие родственники, Эго именует всех лиц одного пола одним и тем же термином независимо от поколения — тем термином, которым он именует наиболее значимого родственника среди членов данной десцентной группы. Остальных он не дифференцирует, а просто терминологически отождествляет с этим наиболее значимым родственником или классифицирует в одну категорию. Например, всех женщин в патрилинейной десцентной группе матери матери называет термином, обозначающим бабку со стороны матери. Это дает так называемый генерационный скос и номенклатуры типа омаха или кроу, которые ставили в полный тупик Моргана и его последователей и заставляли реконструировать невообразимые формы брака: ведь при патрилинейной филиации десцентных групп человек сплошь и рядом берет себе жену из группы матери матери, т.е. женится на женщине, которую называет бабкой (подробнее см. [Максимов 1908: 51–53]).

Изложенное выше, конечно, дает очень схематичную картину, в реальности встречаются номенклатуры родства, весьма причудливо сочетающие названные структурные принципы, да еще и осложненные всевозможными локальными спецификациями. Тем не менее, именно изучение конкретного материала с учетом изложенных принципов является надежным путем к пониманию самых головоломных классифицирующих номенклатур. И ключевым является принцип, который называют принципом расширения, или распространения, первичных, или базовых, категорий — «отец», «мать», «брат», «сестра» — а также специфичных для разных номенклатур категорий, обозначающих детей, родителей родителей, сиблингов родителей и их детей. Как писал один из ведущих американских специалистов по проблемам родства Х. Шеффлер в 1978 г., теория Рэдклифф-Брауна «до сих пор самая доступная для понимания и реалистичная, самая глубоко проникающая в существо дела и поэтому должна быть решающей отправной точкой при наших попытках пойти далее в изучении этого предмета… она не может быть опровергнута (если, конечно, иметь в виду честную и вразумительную аргументацию) в том, как она позиционирует правила расширения терминов» [Scheffler 1978: 1]. Не переменил он своих убеждений и к началу нашего столетия [Scheffler 2001], хотя очень много сделал для критики «семантических» и «социологических» «дефектов» конкретных построений Рэдклифф-Брауна.

Разумеется, теория расширения базовых терминов имела и имеет до сих пор немало противников. Первоначально это были последователи Л. Моргана, которые видели в классифицирующих номенклатурах некое пережиточное явление — остаток ушедших в незапамятное прошлое форм группового брака. По-существу, этот подход — прежде всего, сама гипотеза группового брака — был раскритикован задолго до Рэдклиффа-Брауна. В зарубежной этнологии убедительная критика его восходит к К. Старке, в отечественной — к А.Н. Максимову. Позднее сформировался другой подход, приверженцы которого в категориях классифицирующих номенклатур видят не категории родства, а категории социальных позиций. Одни и те же термины, применяемые Эго к целым группам людей, обозначают не родственное отношение к обозначаемым этими терминами людям, а его отношение к ним как к социальной группе. Это своего рода «соционимы»1. Поэтому, считают приверженцы названного подхода, неправильно делают этнографы, когда, записав номенклатуру родства на конкретном — африканском, индейском или австралийском — языке, они потом термины этого языка переводят на свой язык, пользуясь терминами номенклатуры, принятой в их культурах. Например, если у вик-мункан человек называет словом «kaath» женщину, его породившую, а также многих других кроме нее, то неверно переводить слово «kaath» как «мать». Индивид вик-мункан не вкладывает в это слово того содержания, которое вкладывают русские индивиды в слово «мать». «Kaath» для вик-мункан, по мысли ученых этого направления, — просто одна из женщин, принадлежащая к определенной группе женщин первого восходящего поколения. Сторонники такого подхода создали множество кодов, направленных на то, чтобы при записях, публикациях и других операциях с номенклатурами родства избежать привнесения терминов современных европейских номенклатур в якобы совершенно чуждые современным европейским понятиям ментальные модели африканцев, индейцев или австралийцев.

Этот подход, который Шеффлер назвал подходом «социальных категорий», по существу тоже восходит к эволюционистам рубежа XIX–XX вв. — Б. Спенсеру и Ф. Гиллену, Л. Файсону, А. Хауиту и др. [Scheffler 1978: 11]. У нас он получил развитие в работах Н.М. Гиренко, В.М. Мисюгина, В.А. Попова, Ю.И. Семенова и ряда других исследователей. Он уже анализировался в прежних публикациях автора этих строк [1999; 2004]. Здесь попытаемся лишь конспективно сконцентрировать возражения, отчасти выдвигавшиеся раньше.

«Социальные категории» вместо терминов родства приписываются либо каким-то прошлым стадиям развития, не зафиксированным этнографией, либо современным или недавно существовавшим обществам, изучавшимся этнографически. В первом случае реконструируется некая стадия социальной жизни, когда родство между индивидами не осознавалось, а если и осознавалось, то не имело сколько-нибудь серьезной значимости. Получается, что классифицирующие номенклатуры — это опять-таки пережиток. Однако мало того, что существование такой гипотетической стадии невозможно доказать, очевидно еще и то, что классифицирующие номенклатуры, изученные этнографически, — живые явления, флуктуирующие, гибкие, перестраивающиеся, чутко реагирующие на изменения в обществе, несущие важную функциональную нагрузку. И это даже чисто теоретически говорит против (высказывавшейся в русле той же критикуемой нами парадигмы) идеи как бы «сужения» «социальных категорий» и превращения их в собственно термины родства в процессе эволюции культур. Якобы первоначально, скажем, вик-мунканское «kaath» означало просто женщину определенной социальной категории, а потом стало означать «мать» как породительницу, потому что она —породительница — принадлежала к этой категории. В этой парадигме современные вик-мункан уже осознают, что kaath — это породительница, не осознавали или не придавали этому значения только их далекие предки. Но при таком гипотетическом эволюционном процессе потребность в других kaath — помимо породительницы — должна была бы отпасть параллельно с осознанием ее значимости и уникальности, соответственно и термин должен был бы перестать быть групповым. Однако мы этого не находим — до сих пор каждому вик-мункан нужна и kaath-породительица и множество других. Все они занимают свои ниши в его социальном пространстве.

Во втором случае предполагается, очевидно, что и сегодняшние носители классифицирующих номенклатур пользуются терминами не как родственными категориями, а как «социальными категориями», или хотя бы так было сравнительно недавно, пока европейская колонизация не расстроила их традиционную жизнь. Это еще в большей мере не выдерживает критики.

Во-первых, такой подход внутренне противоречив, нелогичен. Ведь для носителей номенклатур в этой парадигме родства вообще не существует. В этой парадигме мы имеем дело не с категориями, отражающими связи по рождениям, а с некими групповыми соционимами, выражающими соотношение поколений. И тогда номенклатуры родства — это номенклатуры не родства, а чего-то иного. А, следовательно, нужно отказаться и от устоявшихся в этнологии методов анализа номенклатур родства, потому что в них — какие бы ни вводились коды с целью уйти от привычных исследователю категорий родства — цепочки рождений и браков всегда играют ключевую роль. Однако никто еще пока не рождался «групповым способом». И с «групповым браком» этнологи тоже давно уже разобрались. Одним словом, на этом пути, если идти по нему не сворачивая, неразбериха неизбежна.

Во-вторых же — и это гораздо важнее — рассматриваемый вариант концепции «социальных категорий» находится в полном разладе с фактами. Не только всякий, кто общался с представителями традиционных австралийских, африканских или индейских культур, обладающих номенклатурами интересующего нас типа, но и всякий, кто много читал о повседневной жизни этих людей, знает, что ближайших своих родственников и свойственников они воспринимают так же, как и мы, и что это самые главные персонажи на протяжении всей жизни человека. И в термины, адресуясь к этим людям или говоря о них, человек вкладывает то же примерно содержание, что и любой европеец в термины родства, обозначающие его близких кровных родственников.

Этнология не знает таких культур, в которых кровнородственные связи не «выделялись» бы из комплекса социальных связей в целом или не «имели социальной значимости». Более того, культуры, в которых люди «мать родную не узнают» или, по крайней мере, не считают ее важнее других «матерей», просто невозможны по определению. Во всех человеческих обществах непосредственные породители, порожденные и те, кто порожден одними породителями, спаяны самыми тесными отношениями (разве что для отдельных культур это будет не совсем верно в отношении породителей мужского пола). Одно из самых ярких подтверждений тому (а одновременно и один из важнейших аргументов в пользу теории расширения базовых терминов) — тот факт, что в языках народов, имеющих классифицирующие номенклатуры родства, обнаруживаются те или иные лингвистические приемы, с помощью которых подчеркивается подлинность или близость родства, обозначаются степени родственной близости (например, [Keen 1988: 85; Sutton 1982]). Так, у вик-мункан человек, желающий подчеркнуть подлинность родства, добавляет к соответствующему термину слово «ngath», или «ngatharam», «ngath-ngathar» («мой», «мой собственный», «действительно мой»): Kaath ngath (ngatharam, ngath-ngathar) — моя собственная мать; piip ngath (ngatharam, ngath-ngathar) — мой собственный отец и т.п. Об этом писала У. Макконнел в 1934 г. [350–351]2. Или он говорит «kaath-kunch», «piip-kunch» — «моя настоящая мать», «мой настоящий отец» [Dictionary 1986]. И в том, и в другом мне довелось убедиться самой в 2005 г. В некоторых сообществах аборигенов, наоборот, особый термин добавляется к тому или иному обозначению родственной категории, когда человек обращается (или говорит о нем3) к классификационному, а не к генеалогическому родственнику [Berndt 1970: 86]. В таких случаях он говорил что-то вроде «мой далекий брат» (сын, дед и т.п.). Н.М. Гиренко приводил в своей книге 1991-го г. примеры того, как представители ряда народов банту конкретизировали средствами языка свою индивидуальную связь с породителями [167–175], несколько ранее В.А. Попов анализировал нечто подобное по аканским материалам [1982: 99–101, 105].

Даже относительно несложный лингвистический анализ, направленный на выяснение буквального значения терминов в классифицирующих номенклатурах, может показать, что это именно термины родства и свойства, так или иначе указывающие на связи по рождениям и бракам. Можно сослаться, в частности, на подборку лингвистических данных, сделанную Д.А. Ольдерогге. Он указывал, что глагольная основа «zala», «рождать», встречается почти во всех группах языков банту. «Она входит в состав многих терминов классифицирующих номенклатур, например коса ubuwozala 'отец мужа', uninazala 'мать мужа'; ила и тонга tatazyala 'тесть'... ганда sezala и nyazala 'мать мужа/жены'« [1983: 66]. Выразительным представляется и то, что у конго (баконго) термин, которым обозначаются родная мать (т.е. родившая человека женщина), ее сестры и вообще родственники с ее стороны — ngudi — буквально значит «сердце», «середина», «ядро» [там же: 60]. Можно вспомнить и то, что в древнегреческом языке «брат» и «сестра» были производны от корня «матка».

Одно из самых замечательных свойств классифицирующих номенклатур, тоже свидетельствующее в пользу теории расширения базовых терминов, заключается в том, что они дают индивиду обширные возможности и гибкие средства для расширения социального пространства по мере необходимости или желаний, а также и для внедрения в прежде чуждое ему социальное пространство. В литературе об охотниках и собирателях с классифицирующими номенклатурами родства имеется бесчисленное число тому примеров. Неродственники, т.е. люди, за которыми не закреплен тот или иной термин родства или свойства, практически не существуют для людей такой культуры. Неродственника просто игнорируют. Поэтому, скажем, если аборигену с юга Австралии, макассару с Сулавеси или европейцу понадобится наладить отношения с людьми какой-то локальной группы Арнемленда, то, прежде всего, эти люди «установят» тем или иным способом (их изобретательности можно будет только позавидовать), кому и кем он «приходится», после чего пришелец обретет целый набор родственных наименований и целый сонм новых «родственников». В этом мне привелось убедиться самой.

Современные вик-мункан, как и изученные в первой половине прошлого столетия У. Макконнел, распространяют родство на всех, с кем приходится контактировать более или менее длительно. Когда я оказалась среди них осенью 2005-го г., у меня не получалось никого взаимодействия с ними, пока археолог Роджер Криб (англо-австралиец) не представил меня некоторым лицам как свою сестру. Тогда я стала кому сестрой, кому матерью, кому дочерью, и отношения начали развиваться. Никто, конечно, не мыслил ни этого археолога, ни меня кровными родственниками, но категоризировали меня в зависимости от индивидуальных кровнородственных связей. Так, Д. признала во мне старшую сестру — по аналогии с Роджером, признанным братом, и по возрасту (я старше, как мы установили). Д. стала для меня «wiil», а я для нее — «yap» (старшая и младшая сестры). С., дочь Д., стала называть меня «kaath», как и родную мать, а поскольку я старше ее родной матери, постольку она к слову «kaath» добавляла слово «pi’an» — получалось «большая мама». Узнав, что в Москве у меня есть дочь, она объявила, что хочет познакомиться со старшей сестрой «yap». Незнакомые люди, с которыми я встречалась на улицах поселка Аурукун, перебирали имена его жителей, пока не находили человека, с которым у меня уже установлено родство. Тогда они объявляли, кто они для меня, и уже больше не называли по имении, а только, скажем, «wiil» или — чаще — искаженным английским «сиса». Мои kaath, yap и wiil отнюдь не относились ко мне так, как они относились к своим кровным kaath, yap или wiil: не давали мне еду, не приглашали в дома, на целые дни или даже недели забывали о моем существовании и т.п., но они хотя бы признали во мне личность, для которой можно найти место в их кругу, и сделались приветливы, дружелюбны, разговорчивы. Это оказалось возможным только благодаря индивидуальным «вписываниям» меня в классифицирующую номенклатуру родства. При этом вик-мункан рассматривали свои термины в качестве полных аналогов английским — «kaath»= «mother», «piip»= «father» и т.д. Матери и отцы в их понимании бывают собственными, близкими и далекими. Я далекая русская «мами» = «kaath pi’an» прелестной девушки С. Это совсем не то, что ее kaath ngath, (ngatharam, ngath-ngathar; kaath-kunch) — Д., но, завидев меня, юная С. радостно махала рукой; когда я собралась уезжать, она уговаривала меня остаться; провожая до самолета, просила вернуться на будущий год… А теперь мы обе, не сомневаюсь, иногда вспоминаем друг о друге с теплотой, невозможной между неродственниками.

В обществе типа нашего родственники — они и есть родственники, близкие и дальние. А в обществах с классифицирующими номенклатурами родства имеются реальные отношения по рождениям и бракам, осознаваемые вполне адекватно, и имеются отношения, уподобляемые первым с помощью классифицирующих терминов. Это уподобление — великолепный инструмент социального взаимодействия, социального сближения, нормативного определения взаимных ожиданий, эмоционального вовлечения в сферу трудно определимых, порой неуловимых психологических трансакций, и он же — густо функционально нагруженный, а также интеллектуально красивый троп.

Функциональная метафора родства

Роджер Криб очень красочно рассказывал мне, сопровождая свои слова схематичными рисунками, как аборигены по всему Кейп Йорку вписываются в родственные круги друг друга. Внутри поселка Аурукун с его населением в тысячу с небольшим человек все аборигены друг другу кровные родственники. Они хорошо осознают это. Они пользуются малым количеством родственных категорий, но дифференцируют друг друга по степени близости. Почти то же можно сказать и об их взаимодействии с представителями двух-трех соседних поселений. Однако, оказавшись на противоположном побережье полуострова или на одном из близлежащих островов и обретя там братьев, сестер, родителей и дедов среди ранее незнакомых людей, они, очевидно, понимают и ощущают, что воспользовались некоей словесной фигурой и произвели некий интеллектуально-эмоциональный «перенос содержания». Когда же дело касается белых англо-австралийцев, а тем более невиданных ранее русских пришелиц, метафоричность употребления терминов родства не оставляет сомнения. Это было отчетливо написано на их лицах и ясно звучало в интонациях их речей.

Но подобная же метафоричность, подобный «перенос содержания» проявляется и во всех их культурных традициях. Тот же механизм действует при расширении, распространении категорий родства за пределы человеческих отношений — в мир природы и в мир чистых идей.

Абориген вик-мункан из тотемической группы опоссума называет своим «puulwuut» (отец отца) мифического опоссума-человека эпохи Творения, а опоссума как животный вид — братом (wuny). Первопредком и братом могут быть не только мифический человек-кенгуру, человек-крокодил, человек-западный ветер, а также реальные животные виды и реальные атмосферные явления, но и предки-гуделки, например, но и реальные артефакты, изделия рук человеческих [McConnel 1957].

Рэдклифф-Браун писал: «Австралийский тотемизм являет собой космологическую систему, благодаря которой природные феномены инкорпорируются в родственную организацию. Когда я начинал свою работу в Австралии в 1910 г., один абориген сказал мне: 'БУНГУРДИ (кенгуру) мой КАДЬЯ (старший брат)'. Это простое предложение из трех слов дает ключ к пониманию австралийского тотемизма. Говоривший отнюдь не имел в виду, что конкретные особи определенного вида кенгуру приходятся ему братьями. Он имел в виду, что находится к этому виду кенгуру, воспринимаемому как единство, в социальном отношении, аналогичном отношению, которое в системе родства связывает человека с его старшим братом» [Radcliffe-Brown 1952: 169].

А что есть описанный А. Элькином [1979] множественный тотемизм? Во многих областях Австралии аборигенов все живые существа, растения, предметы, небесные тела и т.п. распределялись между фратриями (половинами) и секциями или подсекциями. Тотем половины (фратрии), секции, подсекции считался не только тотемом людей, к такому подразделению относившихся, но также и тотемом всех тех предметов, животных, растений и пр., которые «включены» в это подразделение. Вместе с тем все эти животные, растения и предметы — это как бы второстепенные тотемы входящих в половину, секцию или подсекцию людей. И все относящиеся к одной фратрии, секции или подсекции (и люди, и животные, и растения, и вещи) — родственники.

Любопытные факты приводит Элькин и о том, как категории родства распространялись аборигенами на земельные угодья: «Унгариньин так говорят: страна такого-то клана — мой ‘дядя’, страна другого клана — ‘брат матери моей жены’ и т.п.» [Elkin 1964: 79–80].

В другой публикации автор этой статьи стремилась детально показать, что отношение австралийцев к земле, к конкретным земельным угодьям и расположенным на них ресурсам и религиозным центрам всегда осознается как родство [2004: 74–84]. По-существу, земельные угодья включены в патрилинейную десцентную группу. Индивиды, входящие в десцентную группу, как бы наследственно прикреплены к той земле, которую называют своей, и земля эта в той же мере принадлежит им, в какой сами они «принадлежат» земле [Radcliffe-Brown 1913: 146; Elkin 1979: 79; Maddock 1972: 72]. К. Мэддок так писал об отношении членов австралийских десцентных локальных групп (патрикланов, по его терминологии) к территории: «Если мы скажем, что земля владеет людьми, это будет так же верно, как и то, что люди владеют землей». Это было как бы родственное «прикрепление» людей к земле, подобное родственному прикреплению их друг к другу.

Во многом перекликаются с использованными нами наблюдениями австраловедов сообщения канадского исследователя Д. Андерсона об отношении к земле эвенкийских пастухов Таймыра [1998]. Т. Инголд, один из ведущих британских теоретиков, специализирующийся на изучении культур охотников и собирателей, последовательно развивает идею «принадлежности к земле» как «индивидуального приобщения» — идею, тесно связанную с введенным им же понятием «конкретного присвоения», которое он противопоставляет понятию «собственности» [1996: 110; 229 и др.; см. также: он же, 1998; 1999].

Родство в бесписьменных обществах — мерило всего и всеобщий классификатор. Оно и средство определить отношение человека ко всему окружающему человеческому и нечеловеческому пространству, и средство организовать это пространство интеллектуально — рассклассифицировать его в уме. Но ведь в любой культуре, в том числе нашей современной российской, родство дает человеку категориальный и поведенческий инструмент поистине универсального свойства и широчайших возможностей. Мы только говорим, что в современном постиндустриальном мире родство потеряло свою значимость. Оно просто перестало быть всеобщей и ведущей социально-организационной парадигмой. Но оно осталось в центре системы жизнеобеспечения (в самом широком смысле) личности, ее самоидентификации, а также прямого и метафорического определения своих эмоциональных связей с субъектами и объектами окружающей действительности.

При всех социальных защитах прогрессивных государственных систем человек слаб без семьи и родни. Сближаясь с неродствениками, он говорит: «вы стали мне, как родные», «ты мне как отец, сестра, брат», «мы все здесь как одна семья, как родня», «мы с тобой теперь глубокие родственники, и нам никуда не деться друг от друга». Он метафорически зовет землю матерью, а свою страну — отчизной, родиной; он сродняется с домами, животными-питомцами, вещами, деревьями в саду, с песнями, сказками, анекдотами, кинофильмами и крылатыми фразами. Он посылает едва уловимое тепло, называя незнакомых людей на улицах, в магазинах, в поликлиниках или в транспорте «дочками», «сынками», «бабулями». И это обеспечивается все теми же универсальными механизмами распространения, категориального расширения родства и функционально нагруженного метафоризирования. Перед нами одна из немногих универсалий человеческого бытия, имеющая как бы сквозной характер, пересекающая границы эпох, материков, цивилизаций. А в основе очень простая модель человеческого естества — женщина, ее дети и (часто, но не всегда) мужчина, который признает ее детей своими4.

Примечания

Термин «соционимы « почерпнут из работы одного из отечественных сторонников излагаемой точки зрения [Попов 1990].

У нее те же термины, правда, даны в другой — устаревшей — транслитерации. В настоящей статье все слова из языка вик-мункана приводятся в транслитерации вик-мункана-английского словаря 1986 г., который до сих пор считается образцовым [Dictionary 1986].

Во многих австралийских языках не было лексического различия между вокативными и референтивными терминами. В частности не было его у вик-мункан. Поэтому, да и для простоты изложения, мы здесь это свойство номенклатур родства в целом не упоминаем.

Уже когда эта статья была сдана в печать ее автору довелось познакомиться с книгой Р. Фокса «Воспроизводство и преемство», в которой высказываются близкие мысли [Fox 1997]. Он, в частности, пишет о «базовой» составляющей человеческих родственных систем, о некоем неделимом «атоме» (образ позаимствован у К. Леви-Строса) родства, который заложен в самом естестве человеческих отношений и который должен быть в центре любой дискуссии по проблемам семьи, преемства прав, наследования, отцовства и т.п.[там же: 129-139]. Правда, для него в этом «атоме родства» центральное место занимает не пара «мать – дитя», а пара «брат-сестра», но это — тема для отдельного обсуждения.

Список литературы

Аллен 1995 — Аллен Н.Дж. Начальный этап эволюции терминологии родства //АР-1.
Андерсон 1998 — Тундровики. M.
Артемова 1999 — Артемова О.Ю., Лукавство или самообман? (О «латеральности» счета родства и о некоторых историко-социологических реконструкциях) // Алгебра родства. СПб. Вып. 3.
Артемова 2000 — Артемова О.Ю. В очередной раз о теории «родового быта» и об «австралийской контроверзе» // Ранние формы социальной организации. СПб.
Артемова 2004 — Артемова О.Ю. Охотники/собиратели и теория первобытности. М.,
Берндт, Берндт 1981 — Берндт Р.М., Берндт К.Х. Мир первых австралийцев, М.
Гиренко 1991 — Гиренко Н.М. Социология племени. Л.
Гиренко 1999 — Гиренко Н.М. Латеральность и линейность как дифференцирующие признаки социального организма родства // Алгебра родства. СПб. Вып. 3. С. 5–20.
Кожановская 1993 — Кожановская И.Ж.. Что мы знаем о формах социальной организации в Полинезии (Обзор зарубежной и отечественной литературы) // ЭО. № 2.
Кожановская 1995 — Кожановская И.Ж. О тетраидной теории Н.Дж. Аллена: Некоторые предварительные замечания // Алгебра родства. СПб. Вып. 1. С. 7–25.
Кожановская 1998а — Кожановская И.Ж. Билатеральность // НРМ. Раздел «Общие понятия и термины». С. 882.
Кожановская 1998b — Кожановская И.Ж. Амбилинейность. Билинейность. Латеральность. Рэмидж. Сиб. Септ. // НРМ. Раздел «Общие понятия и термины». С. 881–882; 888; 897; 899.
Крюков 1995 — Крюков М.В. Синхронно-диахронный метод и концепция трансформационной многолинейности систем родства // Алгебра родства. СПб., 1995. Вып. 1. С. 111–137.
Максимов 1908 — Максимов А.Н. Групповой брак // ЭО. 1908. № 3. С. 1–48. Цит. по: Максимов А.Н. Избранные труды. М., 1997.
Максимов 1997 — Максимов А.Н. Избранные труды. М.
Ольдерогге 1983– Ольдерогге Д.А. Система родства баконго в XVII в. Брущотто да Ветралла и его миссия // Эпигамия. Избранные статьи. М.
Попов 1982 — Попов В.А. Ашантийцы в XIX в. Опыт этносоциологического исследования. М.
Попов 1990 — Попов В.А. Этносоциальная история аканов в XVI–XIX веках. М., 1990.
Рэдклифф-Браун 2001 — Рэдклифф-Браун A.Р. Структура и функция в примитивном обществе. М.

Berndt 1970 — Berndt С.H. Digging Sticks and Spears, or Two-sex Model // Woman's Role in Aboriginal Society. Canberra.
Berndt, Berndt 1977 — Berndt R.M., Berndt C.H. The World of the First Australians. Sydney.
Brabander 1994 — Brabander Dallas de. Descent // EAA, vol.1. Canberra. P. 271–273.
Dictionary 1986 — Dictionary and Source Book of the Wik-Mungkan Language. Compiled by Christine Kilham, Mable Pamulkam, Jennifer Pootchemunka and Topsy Wolmby. Darwin.
Elkin 1964 — Elkin A.P. Australian Aborigines. N.Y.
Elkin 1979 — Elkin A.P. Australian Aborigines. Sydney.
Fortes 1950 — Fortes M. Kinship and Marriage among the Ashanti // African Systems of Kinship and Marriage. L.
Fortes 1957 — Fortes M. Kinship and Social Order. L., 1970.
Fox 1997 — Fox R. Reproduction and Succession. Studies in Anthropology, Law and Society. New Brunswick and L.
Ingold 1993 — Ingold T. From Trust to Domination: An Alternative History of Human-Animal Realtions // A. Manning and J. Serlell (eds.). Animals and Human Society: Changing Perspectives. L.
Ingold 1996 — Ingold T. The Appropriation of Nature: Esays on Human Ecology and Social Relations. Manchester, Manchester University Press.
Ingold 1998 — Ingold T. Hunting and Gathering as Ways of Perceiving the Environment // R. Ellen and K. Fukui (eds.). Beyond Nature and Culture, Oxford, Berg.
Ingold 1999 — Ingold T. On the Social Relations of the Hunter-Gatherer Band // The Cambridge Enciclopaedia of Hunters and Gatherers.R.B.Lee and R.Daly (eds). Cambridge. P. 399–410.
Howitt 1904 — Howit A.W. The Native Tribes of South-East Australia. L.
Keen 1988 — Keen I. Twenty-five Years of Aboriginal Kinship Studies // Social Anthropology and Australian Aboriginal Studies. A Contemporary Overview. Canberra.
Kuper 1977 — Kuper A. (ed.) The Social Anthropology of Radcliff-Brown. L.
McConnel 1930 — McConnel U. The Wik-Munkan Tribe // Oceania. Vol. 1. No. 1.
McConnel 1934 — McConnel U. The Wik-Munkan and Allied Tribes of Cape York Peninsula // Oceania. Vol. IV. No 3.
McConnel 1939–40 — McConnel U. Social organization of the tribes of Cape York Peninsula, North Queensland // Oceania. Vol. X. No 1, 4.
McConnel 1957 — McConnel U. Myths of the Munkan. Melburne.
Maddock 1972 — Maddock K.J. The Australian Aborigines. A Portrait of their Society. L.
Peterson, Long 1986 — Peterson N., Long J.P.M. Australian Territorial Organization: A Band Perspective. Oceania Monograph, No. 30. Sydney.
Radcliffe-Brown 1913 — Radcliffe-Brown A.R. Three Tribes of Western Australia // Journal of the Royal Anthropological Institute. Vol. 42. P. 143–195.
Radcliffe-Brown 1918 — Radcliffe-Brown A.R. Notes on the Social Organization of Australian Tribes // Journal of the Royal Anthropological Institute. Vol. 48. P. 222–253.
Radcliffe-Brown 1922 — Radcliffe-Brown A.R. The Andaman Islanders. Cambridge.
Radcliffe-Brown 1929 — Radcliffe-Brown A.R. Sociological Theory of Totemism // Proceedings of the Fourth Pacific Science Congress. Java.
Radcliffe-Brown 1930–1931. — Radcliffe-Brown A.R. The Social Organization of Australian Tribes // Oceania. Vol. 1. No. 1–4.
Radcliffe-Brown 1935 — Radcliffe-Brown A.R. Matrilineal and Patrilineal Succession // The Iowa Law Review. 1935. Vol. 20. No. 2.
Radcliffe-Brown 1941 — Radcliffe-Brown A.R. The Study of Kinship Systems // Journal of the Royal Anthropolojical Institute. 1941.
Radcliffe-Brown 1947 Radcliffe-Brown A.R. Australian Social Organization // American Anthropologist. Vol. 49.
Radcliffe-Brown 1952 — Radcliffe-Brown A.R. Structure and Function in Primitive Society. L.
Sutton 1982 — Sutton P. Personal Power, Kin Classification and Speech Etiquette in Aboriginal Ausrtalia // Languages of Kinship in Aboriginal Australia. Oceania Linguistic Monographs, No. 24. Sydney.
Scheffler 1978 — Scheffler H.W. Australian Kin Classification. Cambridge.
Scheffler 2001 — Scheffler H.W. Filiation and Affiliation. Yale University Press, 2001