Этнология и политика. Научная публицистика. (глава "Этнический федерализм: российский и международный опыт")

Автор: 
Ключевые слова: 

Политический смысл дебатов о федерализме

Сегодняшние дебаты по поводу федерализма выявили прежде всего неоднозначное и противоречивое понимание природы самой субстанции. Под словом федерализм обсуждаются и конституируются разные процессы и явления: система устройства государства и управления; межгосударственные связи и различные формы интеграции на континентальном (прежде всего европейском) уровне; формы организации и новая институализация культурно отличительных сообществ и некоторые другие процессы. Для исследователя-обществоведа может даже представляться, что современный федерализм – это процесс и средство перераспределения власти и ресурсов на государственном и межгосударственном уровнях, улаживания противоречий и соблюдения интересов, обусловленных региональной и культурной спецификой. Другими словами, федерализм – это прежде всего дебаты и переговоры, а уже потом текст и воплощенные на его основе действия. Ситуация в России не является исключением и, наоборот, во многом подтверждает наш тезис.

Разговоры по поводу федерализма имеют огромное политическое и символическое значение, возможно, большее, чем сама политическая практика, которая рутинна или же существует безотносительно от дебатов о федерализме. Но как раз она и нуждается чаще всего в добротной экспертизе. Что мы чаще всего имеем на уровне экспертных дебатов? Это может быть обсуждение типов региональных политических режимов или разработка демонтажа ассиметричной федерации и переход к симметричной, подразумевающей наличие в ее составе только административно-территориальных единиц без этногосударственных субъектов. Еще большее возбуждение (особенно если закрыть глаза или отвернуться от карты страны) вызывает такая “проблема федерализма”, как “досамоопределение” России в пользу “государствообразующего” русского народа через образование русской республики, выдвинутое в свое время Р. Абдулатиповым со своими соавторами в книге “Федерализм в истории России” и до сих пор обсуждаемое с разных позиций при всей абсурдности самой постановки данного вопроса. Другое дело – попытаться проанализировать то, что я называю жесткой реальностью, и соотнести эти наблюдения с анализом того, что обсуждают. Т.е. важно не только обсуждение проблем российского федерализма, но и определить, в чем смысл, каковы формы и участники самих этих дебатов, не говоря уже об их воздействии на жесткую реальность.

Эта дискурсивная практика российского федерализма не менее интересна и не менее важна для понимания сути проблем. В какой-то мере этот подход определен не только теоретико-методологическими позициями автора. Он был навеян и моими давними исследованиями в области канадоведения 1970–1980-х годов. Мне хорошо запомнилась встреча в 1973 г. в канадском парламенте с сенатором Юджином Форси – одним из классиков канадского конституционализма, который сказал: “Канадский федерализм – это прежде всего дебаты, так что, если Вы решили изучать образование канадской федерации, Вам придется иметь дело больше всего со словами”. Юджин Форси оказался прав не только применительно к XIX в., которым я тогда занимался, но и в отношении современной ситуации. Представляется, что в России этого тонкого различения между практикой в ее философском понимании и дебатами по ее поводу не делается, а последним вообще не придается самостоятельного значения, ибо российское обществоведение хорошо усвоило ленинскую “теорию отражения” и глубоко верит в миссию познания объективной реальности. На самом же деле есть ощущение, что российская дилемма “федерализма власти и власти федерализма” как в предшествовавшие годы, так и в новых условиях президентства В.В. Путина во многом обрела роль гигантского магнита, который притянул массу очень разных и специфических вопросов, неразрешимых на уровне глобального унитарного решения.

Сегодня в рамках проблемы федерализма оказалось обсуждение вопросов конституции и права, государственно-административного устройства, бюджетных распределений, властного представительства, этнокультурного самоопределения и политики в отношении меньшинств, местного самоуправления, миграции, геополитических соперничеств и так далее. В такой явно перегруженной смысловой ситуации федерализм начинает казаться или источником всех зол в России, или спасительной панацеей от множества проблем обустройства страны и ее развития. В данной работе речь пойдет о том, как и почему в России сложился и действует ассиметричный федерализм, обусловленный многоэтничным составом населения государства и политическим этнонационализмом, и каковы проблемы и перспективы этнического федерализма, в том числе в контексте международного опыта федеративных государств.

Тезис “неофеодализации” противников этнического федерализма

Один из известных российских специалистов по федерализму С. Валентей в статье “Три вызова России” в журнале “Федерализм” определяет как “псевдофедералистский” вариант отношений центр–республики, при котором “в течение всего нескольких лет была сформирована экономическая база феодализации общественных отношений... Эта псевдофедералистская практика была реализована в рамках пресловутого двустороннего договорного процесса”, на местах она зиждется на “этноклановых режимах”. Разберемся сначала с ситуацией псевдофедерализма и клановости. Если говорить о положении дел в областях и краях, то ими правит сложная по этническому составу политическая элита, причем эта сложность в последние годы увеличилась. Едва ли в советские времена первыми лицами на уровне областей и краев было столько представителей нерусских народов, как это сейчас имеет место, но нет никаких данных, что Э. Россель раздает всю собственность российским немцам, А. Тулеев – казахам, Б. Абрамович – евреям, а десяток губернаторов с украинскими фамилиями – украинцам, а с русскими – русским.

Да и с кланами не очень получается, ибо даже протекция ближайшим родственникам довольно затруднительна и становится предметом скандалов и, как минимум, общественного осуждения. Таким образом, даже этнический состав первых лиц нельзя характеризовать как принадлежащий к определенной этнической общности, а тем более к клану, не говоря в целом о высших слоях управленцев в “территориальных” субъектах. При всем моем критическом отношении к уровню компетенции российских управленцев и внимательном отслеживании этнического фактора в политике должен сделать вывод, что как федеральная, так и региональная политическая элита не только многоэтнична по своему составу, но и представляет собой достаточно качественный человеческий материал. “Гениев”, может быть, и немного, но и сказать, что “своим глупцам открыты все двери” (слова С. Валентея), нельзя. В какой мере власть по этническому или клановому принципу еще и дополняется доступом к собственности, – также вопрос далеко не такой простой, и ответ на него в форме поверхностных заявлений ничего не дает, кроме как элемент политического раздражения.

Отношения между властью и правом собственности и распоряжения доходами гораздо более сложны, иначе не было бы всех основных общественных коллизий: политического соперничества, рывка оргпреступности во власть, не только слияния, но и изоляции бизнеса от власти. В стране на региональном уровне даже больше было сделано успешных бизнес-проектов и личных состояний без участия власти, а именно за счет талантов, энергии и гражданской состоятельности. Скорее, на уровне федеральном власть и приватизация были связаны более жестко. На этом уровне все делалось масштабнее, решительнее, бесстрашнее и изощреннее, ибо правила устанавливались здесь, а значит, здесь же рождалось и понимание, как их можно обойти. Но в любом случае тезис “феодализации” собственности и доходов требует более осторожного обращения. Еще меньше подходит тезис этнокланового неофеодализма для автономных округов, где делами заправляют прижившиеся приезжие, а иногда и уроженцы данных мест, но только не те, от имени которых, казалось бы, и были созданы данные этнотерриториальные автономии в рамках федерации.

Если и можно говорить о некоторых этнических параметрах властного и бизнес-слоя в автономных округах, то нужно назвать традиционное русско-украинско-азербайджанское преобладание в элите регионов с горно- и нефте-газодобывающей промышленностью и соответствующими отраслевыми управлениями (своего рода советские “кланы” на основе неформальных сетей выпускников профильных вузов и по деловым связям с крупнейшими заводами-потребителями). В последнее время в “неофеодализацию” собственности и доходов вмешались молодые новые крупные собственники из столицы и из-за рубежа, а также их молодые менеджеры. Часть их прибрала к рукам и власть (а не наоборот!), как это произошло на Таймыре и на Чукотке. Этнические моменты здесь прослеживаются крайне слабо. Что касается места автономных округов в реформируемой федерации, то здесь мы продолжаем придерживаться мысли, что, если внешне престижная (с территорию в несколько Франций!) территориальная форма самоопределения превращается в камуфляж на открывшемся рынке природных ресурсов и на рынке демократических процедур властвования, тогда есть смысл обменять автономные округа на действительно самоуправляемые специально выделенные резервные территории заповедного характера с преимущественным проживанием представителей малочисленных народов и с включением территорий их хозяйственного жизнеобеспечения.

По сути дела тезис “феодализации общественных отношений” оказывается ограниченным 21 республикой и критика многих авторов фактически направлена против этого сегмента российского федерализма. Мы уже писали по поводу неоднозначной оценки советского наследия этнотерриториальных автономий и поспешных решений начала 1990-х годов о создании ряда новых республик с титульным этническим меньшинством и со статусом федерального образования–государства. Ошибкой, на наш взгляд, был и вывод автономных округов из состава краев и областей. Однако мы никогда не вставали на позицию демонтажа этнотерриториальных автономий. К оценке “жесткой реальности” республик Так есть ли в республиках явления если не феодализации, то хотя бы этнократического правления и предпочтительности представителей титульных этногрупп в вопросах доступа к ресурсам и получения прибыли и других дивидендов, например, от приватизации? Да, действительно, есть, причем зачастую в нетерпимых формах, требующих скорейшего устранения.

Но, во-первых, чтобы не пугать всю страну, в том числе руководство и общественность всех республик, следует сказать, что мы имеем разные этнополитические и экономические ситуации, а также разные стили руководства в российских республиках. А отсюда возможен и неодинаковый подход к проблеме, в том числе в вопросах реформирования отношений с федеральной властью. В ряде республик (Алтай, Бурятия, Карелия, Коми, МариЭл, Мордовия, Удмуртия, Хакассия) в силу разных причин (исторических, демографических, социальных, этнокультурных и даже религиозных) представители титульной национальности никак не могут быть отнесены к разряду правящих, независимо они составляют явное меньшинство, как в Карелии, Коми и Удмуртии, или самую большую из этнических групп и даже большинство населения, как, например, в Бурятии, Мордовии или Хакассии. Руководство этих республик, а также состав правящих структур, в том числе и выборных, не носят моноэтничного характера и не построены по принципу этнической избирательности. В Бурятии вполне успешно справляется с обязанностями президента политик русского этнического происхождения, несмотря на попытки радикальных националистов “исправить несправедливость”.

Кроме этого, в силу более высокой доли сельского населения среди титульных групп в ряде республик имеет место недостаточное представительство последних, как, например, в Удмуртии или в Республике Алтай. Поэтому не стоит слишком обобщать положение и зачислять в заповедники этнической и клановой “феодализации” субъекты федерации, где этого нет и в помине. О чем есть смысл говорить и где действительно федерализм обрел некоторые черты “этноклановых режимов”, так это группа республик региона Северного Кавказа, Башкирия и отчасти Калмыкия, Татарстан, Тува, Чувашия, Якутия. Я согласен во многом с жестким анализом политической логики и факторов, которые привели к данной ситуации в последнее десятилетие, сделанным в том же номере журнала “Федерализм” в статье Василия Филиппова. Автор справедливо называет среди причин сложившейся ситуации не только роль местных этнонационализмов, созданные в стране конституционно-правовые возможности для узкоэтнических форм самоопределения, но и роль политики бывшего президента Б.Н. Ельцина, проводившего курс умиротворения этнической периферии через сиюминутные политические решения и личные отношения с республиканскими лидерами, закрывая глаза на тревожные тенденции.

Но опять же даже эта группа республик, причиняющая головную боль федеральному Центру и вызывающая озабоченность многих политиков страны, не говоря уже о бытовых настроениях многих граждан, не может рассматриваться как единый в политическом и социальном смыслах этноландшафт. Есть разные динамики ситуации, есть разные политические стили и есть разные проблемы, которые не укладываются в формулы “тотально коррумпированной этнократии”. Естественно, по-разному выглядит и сфера распределения собственности и доходов. Опять же не везде иноэтничные “гении” – это изгои, а “свои” дураки в почете и при деньгах. В Чувашии русско-чувашский этнокультурный симбиоз настолько велик, а высшее руководство явно компетентно и достаточно демократично, что было бы неверно проводить анализ ситуации по этноразделительным линиям. Сначала лучше разобраться, кто “чуваш”, а кто “русский” в Чувашии, а еще лучше не устраивать подобных разбирательств ради сохранения общегражданского мира и общечувашской гражданской лояльности населения республики, не говоря уж об абсурдности искать сепаратистские элементы в чувашском политическом спектре. Если бы ситуация была схожей в других республиках, никаких особых проблем с укреплением государственности и реформированием федеративного устройства вообще могло бы и не быть.

Данных по положению с распределением собственности по этнической предпочтительности или по “клановому” принципу по этой республике у нас также нет. Если взять Калмыкию, Туву и Якутию, то нужно учесть, что титульные группы забрали здесь власть, ибо их представители уже до этого безоговорочно доминировали в культурно-образовательной и информационной сферах, откуда и рекрутировалась новая политическая элита. Мощной хозяйственно-промышленной элиты в первых двух республиках не было, и ее нет и сейчас. Почему в Якутии добыватели алмазов и золота не побеспокоились о властном представительстве, это – другой вопрос. Но сказать, что не только власть, но вслед за ней и собственность попали в руки якутов, было бы неверно. Там ниши власти и ниши бизнеса по этническому составу их обитателей не совпадают, если не считать личное состояние самого президента и еще немногих якутов-управленцев. Русские, украинцы, евреи, армяне, ингуши не менее успешно занимаются бизнесом в этой республике и контролируют порой целые хозяйственные сектора (например, армяне строительство). В Туве и Калмыкии наживать богатства пока еще не научились, а состояние президента Илюмжинова было изначально сделано в Москве. Кстати, политический стиль последнего заслуживает большего внимания за свою экстравагантную и вполне искреннюю космополитичность. Откровенный националист там может “выскочить” наверх только в какой-то особой ситуации, если Илюмжинова возненавидит не только партия “Яблоко”, но и кремлевская администрация вместе с местным населением, уставшим от ожиданий появления чуда “республики-корпорации”.

Калмыкии и Туве есть нужда во многом по части эффективного управления, но меньше всего я бы ее связывал с дилеммой: или суверенная республика или административная территория в рамках федерации. Что касается Якутии, то при посещении республики в 1995 г. у меня появилось желание увидеть хотя бы одну из республик, где население так явно нуждается при наличии несметных природных богатств и потенциально может осуществить прорыв в деле улучшения социального обустройства своего небольшого населения. Но пока, к сожалению, этого не произошло. Ведь живут же намного лучше жители нефтегазовых провинций Альберта и Саскачеван по сравнению с жителями трех Приморских провинций Канады? Подобного в России нет, и новая реформа российского федерализма этого явно не предусматривает. При уже остывшем якутском национализме эта огромная часть территории страны нуждается во всем, но только не в укрупнении и дополнительном подчинении по вертикали. Совершенно особая ситуация сложилась в Татарстане. Эта республика была и остается лидером этнонациональной формулы государственности, а ее правящая элита является наиболее просвещенной и наиболее компетентной, в том числе и по вопросам современного федерализма.

В начале 1990-х годов республика была инициатором достаточно опасного общегосударственного кризиса в рамках образовавшейся Российской Федерации после распада СССР. Татарский национализм в его жесткой политической форме вынудил федеральные власти пойти по пути договоров, параллельно и наряду с выработкой новых конституционных начал федерации. Мне представляется, что степень балансирования на грани открытого конфликта была в тот период неоправданно высокой, и кстати от подобной кризисной ситуации нет серьезной гарантии и на будущее, по крайней мере пока не будет изменена формула “ассоциированного с Российской Федерацией” статуса, закрепленного в Конституции Республики Татарстан. Все эти годы ситуацию спасали преобладающий настрой на переговоры федеральных и республиканских властей, ответственное правление президента Шаймиева, позитивная эволюция татарстанской элиты в сторону от радикального национализма, снижение роли радикально настроенных татарских активистов и некоторые другие факторы. Но именно в Татарстане этнический принцип организации федеративного устройства проявил свои сложности и ограничители, вызывая негативное отношение и энтузиазм тех, кто хотел бы радикально переделать российский федерализм. Речь идет прежде всего о том, что в двухобщинном (татарско-русском) сообществе одно из них – местные русские фактически утрачивают позиции во власти, в культурно-информационном пространстве и в частнопредпринимательском бизнесе. Русское присутствие в республике остается сильным, но не в меньшей мере за счет русскоязычных татар и центрального информационного воздействия.

За русскими татарстанцами сохраняются сильные позиции в сфере крупного хозяйствования федерального подчинения (оборонная промышленность, автомобилестроение и другие), а также в некоторых других сферах – естественные науки, вузовские структуры, средний управленческий персонал. В Татарстане есть явные диспропорции, сложившиеся в условиях постсоветского федерализма. Но главное – провести различие, где имеет место справедливое исправление бывших советских диспропорций не в пользу татар (не следует забывать факт единственной татарской школы в Казани всего лишь 15 лет тому назад!), а где “исправление несправедливостей” привело к новым несправедливостям в утопическом увлечении примирить прошлое. Но опять же мы считаем, что именно Татарстан обладает самыми большими возможностями скорректировать этнический федерализм и не допустить его дискредитации, а тем более попытки упразднения как некой аномалии советского наследия. Особого анализа заслуживает ситуация в Башкирии, которая не похожа на другие российские республики. Республику чаще всего приводят в качестве примера этнократического правления, ибо этническое башкирское меньшинство контролирует власть, потеснив две другие более многочисленные группы населения – русских и татар. Кроме этого, местная конституция и некоторые законы содержат дискриминационные меры по принципу этнической принадлежности. Нельзя обойти молчанием и существующий жесткий режим политикоидеологического контроля со стороны республиканских органов власти, прежде всего в отношении средств массовой информации, кадровых назначений и избирательных процедур. Но опять же, причем здесь дебаты “быть или не быть” Республике Башкортостан? Эта автономия существует многие десятилетия, и сам факт ее существования сыграл огромную роль в сохранении культуры и групповой целостности башкир как этнической общности (аналогичную роль сыграли территориальные автономии и в жизни других нерусских народов страны).

При всей неприемлемости крайних форм башкирского национализма следует отдать должное нынешнему руководству республики, что оно не менее, а может быть, более успешно, чем во многих других субъектах федерации, справляется с основной функцией государственной власти – обеспечение гражданского порядка и неплохих социальных условий существования населения. Не отказывается руководство и от переговорных процедур с федеральным центром. Т.е. “проблема федерализма” применительно к Башкирии означает улучшение существующего правления, а не радикальные трансформации статуса и конституционных основ. Опять же, федерализм – это процесс, столкновение позиций и аргументов, поиск компромиссов и меньше всего – правовое, а тем более силовое принуждение. Придет время, и русско-татарские избиратели переголосуют башкирское меньшинство и выберут не менее достойного президента необязательно из числа этнических башкир, чем покажут полезный пример и для других республик.

Этнический федерализм в мировом контексте

Изучая в последние годы многоэтничные сообщества, трудно сказать, чтобы наши настроения и выводы пронизывал однозначный оптимизм. Прежде всего потому, что уже слишком много крови и разрушений принесли конфликтующая этничность или этнически окрашенные конфликты. В России такими зонами открытых конфликтов стали сначала Северная Осетия, затем Чечня, высокая степень напряженности имела место в Дагестане и Карачаево-Черкессии. В то же самое время культурно отличающиеся люди живут вместе, сотрудничают, ведут богатый и взаимообогащающий диалог и строят жизнеспособные государственные образования. Именно это последнее является ключевым моментом глобальной эволюции, потому что государства были и останутся самыми мощными формами человеческих коллективов. А поэтому все, что идет на пользу сильных (в смысле жизнеспособных и эффективных) государств, внушает и сильные надежды на будущее. “Сильные государства – сильные надежды” – именно так назывался доклад по итогам одного из семинаров знаменитого Аспеновского института (США), хотя именно американцы чаще всего выступают инициаторами дебатов по поводу квазигосударств, распадающихся государств, а также по поводу надгосударственности или мирового правления. Действительно, с государствами дела обстоят далеко не всегда идеально.

Государства склонны к соперничеству друг с другом: напрямую или через коалиции, или через третьих акторов (другие государства, медийные империи, экспертные сообщества, промышленно-финансовые круги, международные организации). Эти третьи акторы часто выступают не как пассивные исполнители, но имеют и собственные позиции, интересы и соперничества. Можно привести пример этнографических наблюдений над западными коллегами, которые участвуют в семинарах и встречах, организуемых в Казани Рафаэлем Хакимовым. Я не помню случая, чтобы хотя бы по одному из вопросов кто-то из западных коллег занял комплиментарную позицию в отношении Москвы и критическую в отношении Казани. После семинара 1999 г. в Казани наша дискуссия с француженкой Мари Мендрас и американкой Гейл Лапидус продолжалась даже в поезде на Москву, когда две мои уважаемые коллеги однозначно защищали введение 10-летнего ценза оседлости для получения татарстанского гражданства, не говоря уже о самом факте отдельного гражданства для этнотерриториальной автономии. Будучи уверен, что далеко не все татарстанские эксперты и политики являются корифеями в вопросах этничности и государственности и далеко не все московские взгляды, позиции и решения несостоятельны или ошибочны, я могу сделать только один вывод: инерция больших противоборств и хантингтоновский зуд по поводу того, что в истории обязательно за одной большой схваткой должна следовать другая, прекрасно выжила даже в таких катаклизмах, как крушение берлинской стены и распад СССР. На роль передовых воинов новых противоборств мобилизуются разные силы, в том числе и “гордые дикари”, которых сделали из чеченцев, или сторонники любых радикальных политических проектов, которые подвергают сомнению статус-кво и даже систему в целом.

Суть проблемы

Проблема как управлять этнически сложным обществом, в том числе и прежде всего как его конституционно построить, является одной из наиболее сложных в мировом обществознании. Политический, в том числе и конституционный, дизайн является ключевым вопросом, ибо, как заметил один из ведущих экспертов по федерализму, “конституции не образуют и не разрушают федерации”: они есть отражение существующих институциональных и социально-культурных проблем данного политического сообщества. Что есть федерализм как институциональная организация? Федерализм можно трактовать как особую структурную форму государства, которая отражается в более или менее четкой правовой концепции, суть которой проста – федеральное правление (правительство) как доминирующий институт образует территориальный федерализм. Но федерализм можно трактовать и как форму политической организации, которая объединяет отдельные политии (государственные образования) в рамках более широкой системы. Как бы ни различались две концепции, они обе содержат отсылку на наличие конституционно установленного баланса властей между самостоятельным и разделенным правлением, заложенным в самой федеральной системе. Именно этот баланс властей делает федерализм институционной опорой вертикального разделения власти с целью обеспечения совместного контроля между разными уровнями правления и политической системой в целом.

Поскольку федерализм – средство против большинства, то в терминах федеральной политики это требует организации договоренностей и партнерство как социально политическую подпорку нецентрализованного (не путать децентрализованного!) государства. Что такое этнический федерализм? Это далеко не вся федеральная система, действующая в многоэтничных обществах, а только те институты и договоренности, которые замещают чисто территориально обусловленные элементы федерализма с целью управлять многоэтничным разнообразием данной территории или государства в целом. То, что соединяет вместе федерализм и многоэтничность, – это не просто факт, что федерализм с момента его появления часто был связан с межэтническими и межобщинными напряженностями и выступал в качестве регулятора конфликта. Как федерализм, так и многокультурность (или многоэтничность) по своей исходной сути ставят под вопрос универсальную претензию современного государства, построенного на идее и принципе единства и унификации, которые являются постоянными вызовами либертарианскому пониманию демократии, мажоритарной по самой своей изначальной сути. Если либерализм унитарен, то федерализм – это амальгама доктрин, убеждений и программных подходов, отражающих парадоксы, неопределенности и напряженности современной политики.

Современное государство возникло как универсалия над партикулярностью, ибо государство есть территориально очерченная полития. Универсальность и партикулярность примиряются через принцип гражданства. Но вместе с тем это примирение может действовать только при исходном условии, что существует определенная гомогенность граждан, которые разделяют основополагающий демократический консенсус. Основа личностной идентификации с гражданско-политической (национальной) общностью почти всегда по-разному интерпретировалась (этническая против политической концепции нации), но эта национальная идентичность всегда оставалась принципом гомогенизации. Отсюда изначальное противоречие современного государства с плюралистическим обществом, которое представляет собой конгломерат идентичностей. Мой вопрос заключается в следующем. Может ли этнический федерализм выступать инструментом обеспечения баланса между единством и разнообразием? Может ли федерализм как инструмент согласования и разрешения конфликтов работать на обеспечение условий и институтов, которые демократическим образом сохраняют групповую отличительность, но также формируют лояльность общему государству?

Федерализм и демократия

Оба принципа носят конституционный характер (или природу) и оба представляют собой принципы властного контроля, но имеют различные ценностные ориентации, т.е разнообразие и равенство. Демократия изначально привержена равному представительству всех индивидов, что процедурно является, по словам канадского исследователя федерализма Чарлза Тэйлора, “враждебным в отношении различий”. Либерализм не воспринимает политику групповых различий на уровне государствоустройства и поэтому структурно не способен удовлетворить запросы мультикультурализма, основанные на ценностях разнообразия и коллективного права. Либерально-демократические ценности защищают разнообразие только как основанное на универсалистских, а не на партикуляристских началах. Современная интерпретация подвергает сомнению старую формулу “свобода, равенство и братство” и предлагает альтернативную “безопасность, разнообразие, солидарность”. Эта формула не совсем нова, и если посмотреть на европейский, а не на американский федерализм, то можно обнаружить в нем изначальное внимание к ценностям общины и коммуналистской политики. Кантональная идентичность и демократическая интеграция лежат в основе швейцарского федерализма, и именно это помогает сохранять языковое и религиозное разнообразие и децентрализованную, кантональную и общинную лояльность. Унификационная составляющая крайне слаба в этой системе федерализма. Здесь федерализм – не коррекция и дополнение к основополагающей структуре национального правления, а структурный принцип демократии, построенной на согласии. Здесь демократия включена в качестве элемента в федеральную структуру, а не, наоборот, для защиты интересов структурированных меньшинств внутри многокультурного общества. Это не демократическая федерация мэдисоновского типа, а федерализированная демократия. Здесь федерализм и демократия изначально связаны друг с другом. Сегодня существует как бы три стратегии или формулы: демократически гражданская – без или против этничности (американская и французская модели); демократически гражданская – с одной (единственной) этничностью (немецкая модель); гражданская – через демократически интегрированные этничности (швейцарская модель). Как соединить этнический и политический плюрализм в федерализме? Существуют четыре типа ситуаций, при которых федерализм оказывается перед вызовом этнического фактора: федерации в хроническом кризисе (Канада, Бельгия, Индия, Нигерия); распавшиеся бывшие коммунистические федерации; многоэтничные общества с элементами федеральных начал (регионализм, евросообщество); Швейцария – пока еще беспроблемное общество. Это условное деление, но оно необходимо, чтобы посмотреть, как все это соотносится с проблемой межэтнической напряженности и конфликтами. Главное противоречие – это разные основы идентификации для двух систем: территориальная для государства и культурная для этнических общностей. Они никогда не совпадают, и поэтому их трудно примирить через стратегию обычных индивидуальных человеческих прав. А это означает, что более жизнеспособная модель – это когда базовые гражданские права на индивидуальной основе достраиваются коллективными правами. И один из апробированных вариантов осуществления этой модели – этнический федерализм. Вариант, возможно, не самый идеальный, но реальный, особенно в условиях, обозначенных историей и конкретной политической ситуацией. Российская Федерация попадает именно в этот случай.

Источник: 

Этнология и политика. Научная публицистика. – М.: Наука. 2001. – 240 с. www.valerytishkov.ru